Столбцы

 Авг. 1926 
  
2
   
Море
 
 
 
Вставали горы старины,
 
война вставала. Вкруг войны
 
скрипя, летели валуны,
 
сиянием окружены.
 
Чернело море в пароход
 
и волны на его дорожке,
 
как бы серебряные ложки,
 
стучали. Как слепые кошки,
 
мерцая около бортов,
 
бесились весело. Из ртов,
 
из черных ртов у них стекал
 
поток горячего стекла,
 
стекал и падал, надувался,
 
качался, брызгал, упадал,
 
навстречу поднимался вал
 
и шторм кружился в буйном вальсе,
 
и в пароход кричал: «Попался!
 
Ага, попался!» Или: «Ну-с,
 
вытаскивай из трюма груз!»
 
 
 
Из трусости или забавы
 
прожектор волны надавил
 
и, точно каменные бабы,
 
они ослепли. Ветер был
 
все осторожней, тише к флагу,
 
и флаг трещал как бы бумага
 
надорванная. Шторм упал
 
и вышел месяц наконец,
 
скользнул сияньем между палуб,
 
и мокрый глянец лег погреться
 
у труб. На волнах шел румянец,
 
зеленоватый от руля,
 
губами плотно шевеля…
 
 
 Ноябрь 1926 
  
Офорт
 
 
 
И грянул на весь оглушительный зал:
 
— Покойник из царского дома бежал!
 
 
 
Покойник по улицам гордо идет,
 
его постояльцы ведут под уздцы;
 
он голосом трубным молитву поет
 
и руки ломает наверх.
 
Он — в медных очках, перепончатых рамах,
 
переполнен до горла подземной водой,
 
над ним деревянные птицы со стуком
 
смыкают на створках крыла.
 
А кругом — громовой, цилиндров бряцанье
 
и курчавое небо, а тут —
 
городская коробка с расстегнутой дверью
 
и за стеклышком — розмарин.
 
 
 Янв. 1927 
  
Черкешенка
 
 
 
Когда заря прозрачной глыбой
 
придавит воздух над землей,
 
с горы, на колокол похожей,
 
летят двускатные орлы;
 
идут граненые деревья
 
в свое волшебное кочевье;
 
верхушка тлеет, как свеча,
 
пустыми кольцами бренча;
 
а там за ними, наверху,
 
вершиной пышною качая,
 
старик Эльбрус рахат-лукум
 
готовит нам и чашку чая.
 
 
 
И выплывает вдруг Кавказ
 
пятисосцовою громадой,
 
как будто праздничный баркас,
 
в провал парадный Ленинграда,
 
а там — черкешенка поет
 
перед витриной самоварной,
 
ей Тула делает фокстрот,
 
Тамбов сапожки примеряет,
 
но Терек мечется в груди,
 
ревет в разорванные губы
 
и трупом падает она,
 
смыкая руки в треугольник.
 
 
 
Нева Арагвою течет,
 
а звездам — слава и почет:
 
они на трупик известковый
 
венец построили свинцовый,
 
и спит она… прости ей бог!
 
Над ней колышется венок
 
и вкось несется по теченью
 
луны путиловской движенье.
 
 
 
И я стою — от света белый,
 
я в море черное гляжу,
 
и мир двоится предо мною
 
на два огромных сапога —
 
один шагает по Эльбрусу,
 
другой по-фински говорит,
 
и оба вместе убегают,
 
гремя по морю — на восток.
 
 
 Янв. 1926 
  
Лето
 
 
 
Пунцовое солнце висело в длину,
 
и весело было не мне одному —
 
людские тела наливались как груши,
 
и зрели головки, качаясь, на них.
 
Обмякли деревья. Они ожирели
 
как сальные свечи. Казалося нам —
 
под ними не пыльный ручей пробегает,
 
а тянется толстый обрывок слюны.
 
И ночь приходила. На этих лугах
 
колючие звезды качались в цветах,
 
шарами легли меховые овечки,
 
потухли деревьев курчавые свечки;
 
пехотный пастух, заседая в овражке,
 
чертил диаграмму луны,
 
и грызлись собаки за свой перекресток —
 
кому на часах постоять…
 
 
 Авг. 1927 
  
3
   
Часовой
 
 
 
На карауле ночь густеет,
 
стоит, как кукла, часовой,
 
в его глазах одервенелых
 
четырехгранный вьется штык.
 
Тяжеловесны, как лампады,
 
знамена пышные полка
 
в серпах и молотах измятых
 
пред ним свисают с потолка.
 
Там пролетарий на коне
 
гремит, играя при луне;
 
там вой кукушки полковой
 
угрюмо тонет за стеной;
 
тут белый домик вырастает
 
с квадратной башенкой вверху,
 
на стенке девочка витает,
 
дудит в прозрачную трубу;
 
уж к ней сбегаются коровы
 
с улыбкой бледной на губах…
 
А часовой стоит впотьмах
 
в шинели конусообразной;
 
над ним звезды пожарик красный
 
и серп заветный в головах.
 
Вот — в щели каменные плит
 
мышиные просунулися лица,
 
похожие на треугольники из мела
 
с глазами траурными по бокам…
 
Одна из них садится у окошка
 
с цветочком музыки в руке,
 
а день в решетку пальцы тянет,
 
но не достать ему знамен.
 
Он напрягается и видит:
 
стоит, как кукла, часовой
 
и пролетарий на коне
 
его хранит, расправив копья,
 
ему знамена — изголовье
 
и штык ружья — сигнал к войне…
 
И день доволен им вполне.