Столбцы

  
Николай Заболоцкий. Столбцы
   
1
   
Красная Бавария
 
 
 
В глуши бутылочного рая,
 
где пальмы высохли давно,—
 
под электричеством играя,
 
в бокале плавало окно;
 
оно на лопастях блестело,
 
потом садилось, тяжелело;
 
над ним пивной дымок вился…
 
Но это описать нельзя.
 
 
 
И в том бутылочном раю
 
сирены дрогли на краю
 
кривой эстрады. На поруки
 
им были отданы глаза.
 
Они простерли к небесам
 
эмалированные руки
 
и ели бутерброд от скуки.
 
 
 
Вертятся двери на цепочках,
 
спадает с лестницы народ,
 
трещит картонною сорочкой,
 
с бутылкой водит хоровод;
 
сирена бледная за стойкой
 
гостей попотчует настойкой,
 
скосит глаза, уйдет, придет,
 
потом, с гитарой наотлет,
 
она поет, поет о милом:
 
как милого она кормила,
 
как ласков к телу и жесток —
 
впивался шелковый шнурок,
 
как по стаканам висла виски,
 
как, из разбитого виска
 
измученную грудь обрызгав,
 
он вдруг упал. Была тоска,
 
и все, о чем она ни пела,—
 
в бокале отливалось мелом.
 
 
 
Мужчины тоже все кричали,
 
они качались по столам,
 
по потолкам они качали
 
бедлам с цветами пополам;
 
один — язык себе откусит,
 
другой кричит: я — иисусик,
 
молитесь мне — я на кресте,
 
под мышкой гвозди и везде…
 
К нему сирена подходила,
 
и вот, колено оседлав,
 
бокалов бешеный конклав
 
зажегся как паникадило.
 
 
 
Глаза упали точно гири,
 
бокал разбили — вышла ночь,
 
и жирные автомобили,
 
схватив под мышки Пикадилли,
 
легко откатывали прочь.
 
Росли томаты из прохлады,
 
и вот опущенные вниз —
 
краснобаварские закаты
 
в пивные днища улеглись,
 
а за окном — в глуши времен
 
блистал на мачте лампион.
 
 
 
Там Невский в блеске и тоске,
 
в ночи переменивший кожу,
 
гудками сонными воспет,
 
над баром вывеску тревожил;
 
и под свистками Германдады,
 
через туман, толпу, бензин,
 
над башней рвался шар крылатый
 
и имя «Зингер» возносил.
 
 
 Авг. 1926 
  
Белая ночь
 
 
 
Гляди: не бал, не маскарад,
 
здесь ночи ходят невпопад,
 
здесь, от вина неузнаваем,
 
летает хохот попугаем;
 
раздвинулись мосты и кручи,
 
бегут любовники толпой,
 
один — горяч, другой — измучен,
 
а третий — книзу головой…
 
Любовь стенает под листами,
 
она меняется местами,
 
то подойдет, то отойдет…
 
А музы любят круглый год.
 
 
 
Качалась Невка у перил,
 
вдруг барабан заговорил —
 
ракеты, в полукруг сомкнувшись,
 
вставали в очередь. Потом
 
летели огненные груши,
 
вертя бенгальским животом.
 
 
 
Качались кольца на деревьях,
 
спадали с факелов отрепья
 
густого дыма. А на Невке
 
не то сирены, не то девки —
 
но нет, сирены — шли наверх,
 
все в синеватом серебре,
 
холодноватые — но звали
 
прижаться к палевым губам
 
и неподвижным как медали.
 
Но это был один обман.
 
 
 
Я шел подальше. Ночь легла
 
вдоль по траве, как мел бела:
 
торчком кусты над нею встали
 
в ножнах из разноцветной стали,
 
и куковали соловьи верхом на веточке.
 
Казалось, они испытывали жалость,
 
как неспособные к любви.
 
 
 
А там, надувшись, точно ангел,
 
подкарауливший святых,
 
на корточках привстал Елагин,
 
ополоснулся и затих:
 
он в этот раз накрыл двоих.
 
 
 
Вертя винтом, шел пароходик
 
с музыкой томной по бортам,
 
к нему навстречу лодки ходят,
 
гребцы не смыслят ни-чертá;
 
он их толкнет — они бежать,
 
бегут-бегут, потом опять
 
идут — задорные — навстречу.
 
Он им кричит: я искалечу!
 
Они уверены, что нет…
 
 
 
И всюду сумасшедший бред,
 
и белый воздух липнет к крышам,
 
а ночь уже на ладан дышит,
 
качается как на весах.
 
Так недоносок или ангел,
 
открыв молочные глаза,
 
качается в спиртовой банке
 
и просится на небеса.
 
 
 Июль 1926 
  
Футбол
 
 
 
Ликует форвард на бегу,
 
теперь ему какое дело? —
 
как будто кости берегут
 
его распахнутое тело.
 
Как плащ, летит его душа,
 
ключица стукается звонко
 
о перехват его плаща,
 
танцует в ухе перепонка,
 
танцует в горле виноград
 
и шар перелетает ряд.
 
 
 
Его хватают наугад,
 
его отравою поят,
 
но каблуков железный яд
 
ему страшнее во сто крат.
 
Назад!
 
Свалились в кучу беки,
 
опухшие от сквозняка,
 
и вот — через моря и реки,
 
просторы, площади, снега —
 
расправив пышные доспехи
 
и накренясь в меридиан,
 
слетает шар.
 
 
 
Ликует форвард на пожар,
 
свинтив железные колена,
 
но уж из горла бьет фонтан,
 
он падает, кричит: измена!
 
А шар вертится между стен,
 
дымится, пучится, хохочет,
 
глазок сожмет — спокойной ночи!
 
глазок откроет — добрый день!
 
и форварда замучить хочет.
 
 
 
Четыре голла пали в ряд,
 
над ними трубы не гремят,
 
их сосчитал и тряпкой вытер
 
меланхолический голкипер
 
и крикнул ночь. Приходит ночь.
 
Бренча алмазною заслонкой,
 
она вставляет черный ключ
 
в атмосферическую лунку —
 
открылся госпиталь.
 
   Увы!
 
Здесь форвард спит
 
без головы.
 
 
 
Над ним два медные копья
 
упрямый шар веревкой вяжут,
 
с плиты загробная вода
 
стекает в ямки вырезные
 
и сохнет в горле виноград.
 
Спи, форвард, задом наперед!
 
Сии, бедный форвард!
 
Над землею
 
заря упала глубока,
 
танцуют девочки с зарею
 
у голубого ручейка;
 
все так же вянут на покое
 
в лиловом домике обои,
 
стареет мама с каждым днем…
 
Спи, бедный форвард!
 
Мы живем.