Под игом
—
Это пациент? — спросил Кандов.
—
Да, извини! — ответил доктор и выскочил за дверь. Когда он вернулся, лицо его сияло радостью.
—
Кто это был? — спросил Кандов, глядя вслед уходящему юноше.
—
Пенчо Диамандиев. Он учится в гимназии, в Габрове. На днях приехал домой.
—
Как? Это шурин подлеца Стефчова и сын мироеда Юрдана? — удивился Кандов. — Вы с ним приятели?
—
Мало сказать приятели! Мы с ним ближе, чем приятели и братья. Мы — товарищи: он член комитета.
III
. Дв
а
п
олюса
Чорбаджи Юрдан быстро дряхлел,
силы
его убывали. Какая-то желудочная болезнь, надолго приковавшая старика к
по
стели, заметно повлияла на его характер, — он стал ещё
более
раздражительным и нетерпеливым, чем раньше.
В это утро погода была хорошая, и Юрдан, отправившись на прогулку, дошел до своего сада, расположенного на окраине города. Этот сад, очень большой, весь в свежей зелени, огражденный крепким забором и засаженный прекрасными фруктовыми деревьями и цветами, показался раем больному старику, давно не выходившему из дома. Прохладный чистый воздух и весеннее солнце оживили Юрдана. На обратном пути он ступал уже более уверенно, по, проходя мимо дома Генко Гинкина, своего зятя, почувствовал слабость и дрожь в ногах. Он зашел к
зятю.
Генко Гинкин, совсем отощавший, съежившийся и какой-то растерянный, бродил по двору с плачущим грудным ребенком
на руках
, убаюкивая и укачивая его, как нянька.
Юрдан направился к покрытой ковриком скамейке, стоявшей во дворе, и тяжело опустился на нее.
—
Эх ты, баба! Ребенка нянчишь! — хмуро проговорил он, обращаясь к зятю. — А где та?
Под словом «та» Юрдан подразумевал свою дочь. Генко смутился, — впрочем, смущение было его обычным состоянием, — и пробормотал, запинаясь:
—
Она занята, вот я и укачиваю Юрданчо… Велела мне поносить его на руках… У нее дела.
—
А она не велит тебе носить ее прялку? — спросил Юрдан, презрительно улыбаясь. — Гина, свари мне чашку кофе! — крикнул он, хотя Гинки не было видно.
—
Она месит… месит тесто… она занята, папаша… Вот я и нянчу ребенка… А кофе, кофе… я сам сварю, — вот сейчас пойду, сию минуту. Я знаю, где коробка с кофе и сахар, — залепетал Генко и, положив Юрданчо на колени к дедушке, скрылся из виду.
Младенец кричал пуще прежнего.
Юрдан рассердился. Положив противного крикуна на скамью, он встал и принялся громко звать хозяев:
—
Эй, вы!. Куда вы все провалились? Кто к вам пришел — человек или осел?.. Гина, Гина!
—
Отец! Добро пожаловать! Как поживаешь, как себя чувствуешь?.. Посмотри, какая прекрасная погода, — хорошо сде
лал,
что вышел погулять! — отозвалась с порога тетка Гинка, веселая, улыбающаяся, в синем переднике.
Рукава ее платья были засучены до локтей, красное лицо щедро припудрено мукой, а зеленая косынка съехала на заты
лок.
В таком виде она была очень недурна собой и вызывала в памяти женские фигуры на жанровых картинах фламандской школы.
—
Ты что делаешь? Что это мне рассказывает твой муженек? Что ты вся в муке, словно мельничиха!.. Чашку кофе некому подать! — ворчал старик сердито и властно.
—
Ты уж меня прости, отец; и я, видишь ли, взялась за дело… Сейчас сварю тебе кофейку… Генко! Куда ты запропастился? Возьми Юрданчо и положи его в люльку; может, укачаешь!
—
Чем же ты занята? Что делаешь? — спросил Юрдан.
—
Да вот замесила тесто. Нужно… Что ж, и у нас сердце не камень… Ведь мы честные болгары, — ответила тетка Гинка и громко рассмеялась.
—
Какие болгары? Для чего ты месишь тесто? — спросил ее отец, сдвинув брови.
—
Для сухарей, отец.
—
Для сухарей?
—
Ну да! Ведь они нужны будут.
—
На что вам сухари? На воды целебные, что ли, собрались? Что это еще за выдумки?
Вместо ответа тетка Гинка расхохоталась.
Юрдан смотрел на нее, очень недовольный. Он не выносил смеха дочери, — слишком уж часто и беспричинно она смеялась: веселая Гинка характером вышла не в отца, который был всегда хмур и угрюм.
Подойдя к старику, Гинка проговорила негромко:
—
Кто теперь думает о водах? Мы для другого готовим сухари. Они юнакам понадобятся.
—
Каким юнакам? — удивился Юрдан.
—
Нашим, болгарским, отец, — когда они пойдут в горы.
—
О каких это юнаках ты болтаешь? — осведомился Юрдан, удивляясь все больше и больше.
Гинка подошла к нему еще ближе.
—
Для восстания… Комитет заказал, — проговорила она и расхохоталась.
Юрдан подскочил. Он не верил своим ушам.
—
Какое восстание? Какой комитет? Для бунта, что ли?
—
Для бунта, для бунта!.. Не хотим больше повиноваться этому паршивому султану! — дерзко ответила Гинка и быстро отскочила в сторону, так как отец замахнулся на нее своей длинной трубкой.
Побледнев и дрожа, как лист, от гнева, он закричал во весь голос:
—
Ослица, дура безмозглая! II ты бунтовать вздумала? Не нашлось для тебя иголки и прялки, что ты спуталась с разбойниками и бездельниками и кормишь их сухарями?.. Неужто у тебя ни стыда, и и совести нет, сумасшедшая? Она тоже, изволите видеть, не хочет султана! Сука этакая! Что тебе сделал султан? Младенца у тебя отнял или на мозоль тебе наступил? Забросила свой дом и ребенка и собралась свергать султана!.. А ты чего смотришь, разиня? Может, и ты под ее дудку пляшешь, и ты собираешься встать под знамена? — обернулся рассвирепевший Юрдан к зятю, который стоял на пороге, испуганно глядя на тестя.
Генко Гинкин что-то пролепетал и снова скрылся в доме. Гинка ужо была там и торопливо приводила себя в порядок, заметив, что крики ее родителя привлекли к воротам толпу любопытных. Увидев Генко, она схватила туфлю и запустила ее мужу в голову.
—
Ах ты, негодяй, зачем ты сказал отцу, что я мешу тесто для сухарей?
Но Генко, преисполненный гордым сознанием своего мужского достоинства, не удостоил ее ответом и, храбро отступив в другую комнату, запер за собой дверь. Установив таким образом преграду между своей спиной и жениной туфлей, он начал язвить:
—
Ну-ка, ударь теперь, если сможешь!.. Я твой муж, а ты моя жена!.. Посмотрим, как ты меня ударишь!
Но Гинка его не слышала. Она вышла во двор, так как ее отец, сердитый и расстроенный, был уже за воротами.
Старик вернулся домой, едва дыша от усталости, Кое-как проковыляв по двору, он, обессилев, опустился на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж.
Чорбаджи Юрдан был возмущен до глубины души. Он долго просидел в четырех стенах своего дома, однако и до его ушей дошли кое-какие новости. Тайна предстоящего восстания перестала быть тайной; о нем и глухие слыхали. Но Юрдан считал, что восстание готовят где-то около Панагюриште, [83]за горами и лесами, а значит, пожар будет далеко от его дома. Сегодня же из разговора со своей взбалмошной дочерью он понял, что и в Бяла-Черкве вот-вот вспыхнет пламя. «Чего смотрят турки? Ослепли они или оглохли? Неужто им невдомек, что ведется подкоп под их владычество?» — думал он.
Где-то справа от него послышались детские голоса. Они доносились из окошка, расположенного немного выше его головы и выходившего в чуланчик. Юрдан встал, чтобы подняться по лестнице. На третьей ступеньке он невольно остановился и посмотрел в окошко. И тут он увидел, что двое его сынишек, старшему из которых было всего тринадцать, стоят у горящей печки и что-то мастерят. Увлеченные своей работой, они и не заметили, как за окном появилась голова их отца.