Костер в ночи

1965
  
Художник и ветер
 
 
Ивану Симеонову
 
 
 
Художник хотел нарисовать ветер —
 
   и рисовал листья, что летели в смятении
 
      с веток осенних,
 
   будто искры бушующего костра.
 
Он хотел нарисовать ветер —
 
и рисовал, как, поблескивая, струится трава
 
   на лугу.
 
Он хотел нарисовать ветер —
 
   и рисовал облака в их паническом бегстве
 
   по небу.
 
Художник хотел нарисовать ветер —
 
   и видел всегда, что рисует другое.
 
 
1977
  
Валерий Петров (р. 1920)
   
Родители
 
 
 
На дачу съездить время выдалось,
 
и я повез их, но в пути
 
машина отказала, выдохлась,
 
придется им пешком идти.
 
 
 
По Витоше наверх идут они,
 
гляжу со страхом им вослед,
 
дивлюсь недавней мысли путаной:
 
да ты привязан к ним иль нет?
 
 
 
В моей он куртке, не теперешней,
 
а старенькой, что чуть жива,
 
ведет жену за локоть бережно,
 
хоть сам он держится едва.
 
 
 
Она, пучок прикрыв панамою,
 
неспешно с палочкой идет.
 
С тревогою глядят глаза мои,
 
как двое движутся вперед.
 
 
 
Зашли за взгорье недалекое
 
в минуты гаснущего дня;
 
ее фигурка невысокая
 
сокрылась первой от меня,
 
 
 
еще мгновенье вызывающе
 
торчали волосы его,
 
и вот в закатной дымке тающей
 
уже не вижу никого.
 
 
  
Провинившийся
 
 
 
Что было делать! Он бедствием стал,
 
лаял так страшно, что я и решил, хоть не сразу:
 
сунул в машину его, завез в дальний квартал,
 
выпустил там и прибавил газу.
 
Было мне тяжко, но я уже говорил:
 
лаял он так, что терпеть не хватало сил.
 
А через неделю в дверь что-то скребется упрямо,
 
что-то скулит и колотит хвостом второпях,
 
что-то на грудь мне кидается прямо,
 
что-то лижет меня со слезами в глазах.
 
Заросший и грязный,
 
промокший, несчастный,
 
и какой-то весь драный,
 
и со свежею раной…
 
Трется о ноги мои, жмется ко мне,
 
голос его понимаю вполне.
 
Он молит: — Хозяин, хозяин бесценный,
 
моя вина несомненна,
 
но прости, заклинаю!
 
Что случилось — не знаю!
 
Припадаю к ногам твоим, плача,
 
я отыскался, я цел!
 
Честное слово собачье —
 
я убежать не хотел!
 
Оттеснило меня народом
 
иль в глаза мне попала пыль —
 
потерял я за поворотом
 
твой автомобиль!
 
У, как было ужасно!
 
У, как было опасно!
 
Я не раз подбегал
 
к одному магазину,
 
но твой запах пропал,
 
сбитый вонью бензина!
 
Знать, ругал ты собаку
 
И жалел ты о ней,
 
но и я ведь, однако,
 
рыскал эти семь дней,
 
думал — дальше иль ближе?..
 
Так прости же, впусти же!
 
Не исчезну я снова,
 
пропадать не посмею
 
и даю тебе слово
 
лаять вдвое сильнее!
 
— Заходи, — отвечаю, —
 
но сержусь на тебя я,
 
ты не будешь отныне
 
разъезжать на машине!
 
 
  
С хорватскосербского
   
Мирослав Крлежа (1893–1981)
   
Виноградная лоза
 
 
 
Лоза винограда растет некрасиво,
 
ползет она ввысь узловато и криво.
 
 
 
На лозах, проросших из грязи, из глины,
 
росистые грозди сияют невинно,
 
 
 
а корни, покрытые грязной коростой,
 
взбираются в гору усилием роста.
 
 
 
Лоза вырастает неспешно и немо
 
в слепом и прекрасном желании неба,
 
 
 
в желанье подняться, чтоб грозди сверкали
 
вином золотистым в прозрачном бокале.
 
 
1937
  
Письмо
 
 
 
Письмо словно бабочка: дрожью крыла
 
едва прикоснувшись, исчезнет в полете,
 
оставив дыханье пленительной плоти,
 
и липы в цвету, и шелков, и тепла.
 
 
 
Осыплется с пальцев дрожание строк
 
пыльцою цветочной, и в это мгновенье
 
слова из письма улетят, как виденье.
 
И вянет письмо, как поблекший цветок.
 
 
  
Наши воспоминания
 
 
 
Как в толще дерева, воспоминанья
 
кругами ширятся в теснинах плоти.
 
Как воду из колодца, достаете
 
виденья эти, спящие в тумане.
 
 
 
Но сердце глубину колодца чует.
 
Там прошлое живет, не убывая.
 
Воспоминанья, как вода живая,
 
виденьем затонувшим нас врачуют.
 
 
 
Уют забытых комнат в нас таится,
 
спят города, и мрак живет ненастный
 
и опочивших дорогие лица.
 
 
 
Во тьме сияет круг колодца ясный.
 
Видения на зов печали властной
 
взмывают, как встревоженная птица.
 
 
  
С сербскохорватского
   
Стеван Раичкович (р. 1923)
   
За униженье наших рук пустых…
 
 
 
За униженье наших рук пустых,
 
Что к свету тянутся и ждать не в силах,
 
Дай нам слова прозрачней смол густых,
 
Слова, что кровью заструятся в жилах.
 
 
 
И это слово страшное найди,
 
В глубинах плоти спящее безвестно, —
 
О нем напоминает гул в груди,
 
Как звон непролитой слезы небесной.
 
 
 
Найди слова, имеющие плоть
 
И сердце беззаветное, живое
 
Для всех, кому тоски не побороть,
 
 
 
Для всех, кто смолк с поникшей головою.
 
Найди слова прямее тополей.
 
Пустые руки наши пожалей.