Костер в ночи

  
Разговор птиц
 
 
 
Кто, опричь меня, знаком
 
С птичьим языком?..
 
Чуть трепещут камыши,
 
Чуть мерещится в тиши —
 
«Вью, вью, вью» и «вьет, вьет, вьет»,
 
Значит, скоро рассветет,
 
Вспыхнет зорька в зябкой дрожи…
 
Так про что это, про что же?
 
Про что?
 
Разумеется, про то.
 
«Цвири-цвири», слышь-послышь…
 
Тишь.
 
 
 
Ну так что же? Да иль нет?..
 
Лишь роса блестит в ответ,
 
Влажны листья диких роз,
 
Кто-то где-то произнес:
 
«Тью-тью-тью, тю-и, тю-и» —
 
Да, да, да, молчи, таи.
 
Это значит: чуешь, чу?
 
Чую, знаю и молчу.
 
Да, да, да, я знаю тоже…
 
Так про что это, про что же?
 
Про что?
 
Вот про самое про то.
 
«Цвир, тю-и, ку-ку»… Кто знает,
 
Может быть, уже светает?..
 
 
 
То не нота и не тон —
 
Что-то из лесных сторон.
 
Тишиной навеян шорох, —
 
Чей он, чей он, чей он — шорох?..
 
Листьев? Тростника? Осоки?
 
То ль колосьев шум далекий?
 
Да иль нет?.. Но я-то знаю
 
И мечтаю, напеваю.
 
«Цвир, цвир, цвир» — звенит не зря,
 
Разгорается заря,
 
Пташка пташку окликает…
 
Ну а все-таки… Кто знает?!
 
Что ты! Солнышко встает:
 
Птица ль птицу не поймет,
 
Мне ли песенки звенящей
 
Не понять в росистой чаще, —
 
«Тью-фюить» — кругом пошло.
 
Это значит — рассвело.
 
 
1913
Лодзь
  
Ну, а если нет?
 
 
 
Ну, а если нет? Если это бред?..
 
Мучусь грезой безрассудной,
 
Призываю образ чудный,
 
Жажду угадать ответ,
 
Ибо, если нет,
 
Тогда… трудно!
 
 
 
Ну, а если да? Если будет так?..
 
Вспыхнут зори в жгучей дрожи,
 
Разгорится день погожий,
 
Как багряный мак,
 
Ибо, если так,
 
Тогда… — Боже!!
 
 
5 августа 1915
  
Лирическая ирония
 
 
 
Я приходил с визитом
 
К той гордой, беспощадной
 
И что-то бестолково
 
Твердил… (О, бред больного!)
 
Терзал тебя стихами,
 
Ломал, корежил слово
 
И разгрызал зубами
 
(Мне лишь бы не заплакать!)
 
И кровяную мякоть
 
Давал тебе, давясь слезами:
 
«Глянь!»
 
 
 
Я приходил с визитом
 
К той скрытной, непонятной
 
И снова бредил, снова
 
Губами и плечами…
 
(О, гром тирады этой,
 
Тиранской и терновой!)
 
Внимали ей сурово
 
Священные предметы:
 
Недрогнувшие стены,
 
Нетронутое ложе,
 
Не раздробленный кулаками
 
Стол.
 
 
 
Теперь с печалью скрытой
 
Сижу я одиноко,
 
Задумавшись глубоко,
 
На сотни дней разбитый,
 
И все мои визиты,
 
Все до единой раны,
 
В клубок безумный свиты.
 
А я уже счастливый,
 
Любимый и желанный,
 
А я уже далекий, пьяный
 
Муж.
 
 
  
Владислав Броневский (1897–1962)
   
О радости
 
 
 
Над тихой водою лазурной
 
небо лазурное тихо,
 
но ветер ворвался бурный
 
зелено, молодо, лихо.
 
 
 
Ты откуда — шальной, зеленый,
 
над какими летал лесами?
 
Еще в росах калины и клены,
 
а глаза еще полны слезами.
 
 
 
Устоялось вешнее вёдро,
 
Воздух золотом солнца светел.
 
Зелено, молодо, бодро,
 
сердце, лети, как ветер!
 
 
 
Светом и шумом зеленым
 
низвергайся, радость живая!..
 
Вешним калинам и кленам,
 
тебе и себе напеваю.
 
 
  
Полоса тени
 
 
 
Мелькнула птица, бросив тень
 
на окно, где свет царит дневной…
 
И вот опять — простор весенний
 
и высь бездонна надо мной!
 
 
 
А зелень! Пропадешь в зеленом
 
пространстве трав, деревьев, лоз!
 
Идти, родная, далеко нам
 
сквозь шелест кленов и берез.
 
 
 
Нам жить да жить в земном свеченье.
 
Полжизни, правда, не вернешь…
 
Вот птица полосою тени
 
мелькнула с криком… Ну и что ж…
 
 
  
Закат
 
 
 
По снегу, что выпал впервые,
 
белый день босиком пляшет;
 
кудри рассыпал ржаные,
 
шляпой соломенной машет.
 
 
 
Пламя пробрало солому
 
розово, зеленовато, лилово…
 
Счастья — дню золотому!
 
Славься, огнеголовый!
 
 
 
Под небом, ясным по-детски,
 
за горою скрылась устало
 
громада света и блеска
 
и на землю тенью упала.
 
 
  
Константы Ильдефонс Галчинский (1905–1953)
   
Спящая девочка
 
 
Дочери Кире и Анджею Ставару
 
 
 
Доченька, спи. Ночь приближается мерно,
 
Полным составом нот тишину дробя.
 
Если прислушаться, в этой ночи, наверно,
 
Отыщется что-то и для тебя:
 
 
 
Месяц и улочка, что, забирая правей,
 
Сворачивает в мирозданье,
 
И ветер для легких твоих кудрей,
 
И тень для щеки твоей,
 
И для сердца — страданье.