Том 6. Статьи, очерки, путевые заметки

(I; 2)
Но Басилио решается сделать опыт и проверить предсказания звезд. Он приказывает воспитателю Сехисмундо, Клотальдо, усыпить принца сонным питьем, и в таком виде перенести его во дворец, где ему будет объявлено, что он законный властитель царства. Если он окажется разумным и полным самообладанья, царство в его руках. Если он явит себя своевольным и преступным, его снова усыпят, и перенесут в тюрьму, и Клотальдо скажет ему, что это был только сон. Судьба его предначертана. Отдашься бешенству страстей, будешь рабом; выкажешь самообладание, будешь властителем. Невыразимой прелести и глубокого символизма полна та сцена, где Сехисмундо, привыкший к стенам своей тесной тюрьмы, видит себя во дворце. Он в этих царственных палатах, в парче, среди покорных слуг, ему гремит музыка. Вкруг него все толпятся, он герой, он центр, он празднует праздник утра, для него расцветут лучшие цветы. Но он печален. Он говорит:
 
 
То, что в душевной глубине
 
Меня заботит, не исчезнет
 
От звука этих голосов.
 
Лишь грому музыки военной
 
Мой дух всегда внимать готов.
 
 
(II; 3)
В его душе уже готов мятеж, и он вспыхивает от первых же слов Клотальдо, возвещающего ему, что он наследный принц. Как, он властитель, в его жилах течет царская кровь, и его держали в тюрьме? Он был в небытии, когда его душа безмерна, как горизонт? В бешенстве он готов убить Клотальдо, но тот уходит, бросая ему предупреждение:
 
 
Ты дерзновеньем ослеплен,
 
Не чувствуя, что в это время
 
Ты только спишь и видишь сон.
 
 
Появляется герцог Московии, Астольфо, и Сехисмундо его оскорбляет. Появляется инфанта Эстрелья, и он тотчас же в нее влюблен. Возникает сцена вражды, так как Эстрелья невеста Астольфо, – и слуга, осмелившийся впутаться в эту сцену, немедленно испытав на себе темперамент Сехисмундо, полетел в воду через балкон. Все это так быстро, быстро, и все это так естественно. Когда вслед за этим появляется Басилио, между ним и Сехисмундо возникает достопримечательный разговор. Это диалог между Царем и Принцем, между Отцом и Сыном, между Властителем Небес и Земножителем, между Первоосновой Мира и Человеческой Личностью.
Басилио.
 
 
Мне больно, принц, что в час, когда я
 
Был так тебя увидеть рад,
 
Когда я думал, что усильем
 
Влиянье звезд ты победил,
 
Мне больно, принц, что в первый час твой
 
Ты преступленье совершил.
 
Ты в гневе совершил убийство.
 
Так как же мне тебя обнять?
 
. . . . . . . . . . . . . . .
 
Я ухожу.
 
 
Сехисмундо.
 
 
Я без объятий
 
Отлично обойтись могу,
 
Как обходился до сегодня.
 
Ты, как жестокому врагу,
 
Являл мне гнев неумолимый…
 
И, как чудовище, терзал,
 
И умертвить меня старался:
 
Так что ж мне в том, что ты сказал?
 
Что в том, что ты обнять не хочешь?
 
Я человеком быть хочу,
 
А ты стоишь мне на дороге.
 
. . . . . . . . . . . . . . .
 
Благодарить тебя? За что?
 
Тиран моей свободной воли,
 
Раз ты старик, и одряхлел.
 
Что ты даешь мне, умирая,
 
Как не законный мой удел?
 
Он мой. И если ты отец мой,
 
И ты мой царь, – пойми, тиран,
 
Весь этот яркий блеск величья
 
Самой природою мне дан.
 
Так если я наследник царства,
 
В том не обязан я тебе,
 
И требовать могу отчета,
 
Зачем я предан был борьбе,
 
Зачем свободу, жизнь, и почесть
 
Я узнаю лишь в этот миг.
 
Ты мне признательным быть должен,
 
Как неоплатный мой должник.
 
 
Басилио уходит со словами:
 
 
Ты варвар дерзостный. Свершилось,
 
Что небо свыше предрекло.
 
Его в свидетели зову я,
 
Ты гордый, возлюбивший зло.
 
Но пусть теперь узнал ты правду
 
Происхожденья своего,
 
И пусть теперь ты там, где выше
 
Себя не видишь никого,
 
Заметь, что ныне говорю я:
 
Смирись, живи, других любя,
 
Быть может ты лишь спишь и грезишь,
 
Хотя неспящим зришь себя.
 
 
Но Сехисмундо, постигший свою личность, как свободное «я», восклицает:
 
 
Быть может я лишь сплю и грежу,
 
Хотя себя неспящим зрю?
 
Не сплю: я четко осязаю,
 
Чем был, чем стал, что говорю.
 
И ты раскаиваться можешь,
 
Но тщетно будешь сожалеть,
 
Я знаю, кто я, ты не в силах, –
 
Хотя бы горько стал скорбеть, –
 
То возвратить, что я родился,
 
Наследник этого венца;
 
И если я в тюрьме был раньше
 
И там терзался без конца,
 
Так потому лишь, что, безвестный.
 
Не знал я, кто я; а теперь
 
Я знаю, кто я, знаю, знаю:
 
Я человек и полузверь.
 
 
(II; 6)
Вступив на путь своевольства, Сехисмундо продолжает начатое так же неизбежно, как поспешно. Он влюбляется в другую женщину, Росауру, и готов посягнуть на нее, несмотря на ее протесты. Клотальдо, заступающийся за нее, снова едва не лишается жизни, которую ему спасает Астольфо, обнаживший шпагу и вступивший в единоборство с Сехисмундо. Это единоборство устранено появлением Басилио, Сехисмундо бросает бесполезную угрозу, его обманно усыпляют, и вот он снова в тюрьме. Путь страсти, взятой в ее стихийном бешенстве, как путь от вершины горы до ее основания. Быстро промелькнут цветы на уклонах, и вот ты уже внизу, и ты разбит. Да, так все это был только сон. И утро, и сила, и власть, и созвучия, и сладость любви, и счастье свободы, все было мечта, сновиденье. Последний луч только светит – желанный лик.
 
 
Я был царем, я всем владел,
 
И всем я мстил неумолимо;
 
Лишь женщину одну любил…
 
И думаю, то было правдой:
 
Вот, все прошло, я все забыл,
 
И только это не проходит.
 
 
(III; 18)
Клотальдо объясняет принцу, что все это был только сон, навеянный их разговором о том, что царственный орел – владыка птиц. Но и во сне, говорит он, ты должен был бы отнестись ко мне иначе.
 
 
Тебя я воспитал с любовью,
 
Учил тебя по мере сил.
 
И знай, добро живет вовеки,
 
Хоть ты его во сне свершил.