Будем как солнце. Книга символов

 
КУКОЛЬНЫЙ ТЕАТР 
Я в кукольном театре. Предо мной, 
Как тени от качающихся веток, 
Исполненные прелестью двойной,  
Меняются толпы марионеток. 
Их каждый взгляд рассчитанно-правдив, 
Их каждый шаг правдоподобно-меток.  
Чувствительность проворством заменив, 
Они полны немого обаянья, 
Их modus operandi прозорлив.  
Понявши все изящество молчанья, 
Они играют в жизнь, в мечту, в любовь, 
Без воплей, без стихов, и без вещанья,  
Убитые, встают немедля вновь, 
Так веселы и вместе с тем бездушны, 
За родину не проливают кровь.  
Художественным замыслам послушны, 
Осуществляют формулы страстей, 
К добру и злу, как боги, равнодушны.  
Перед толпой зевающих людей, 
Исполненных звериного веселья, 
Смеется в каждой кукле Чародей.  
Любовь людей — отравленное зелье, 
Стремленья их — верченье колеса, 
Их мудрость — тошнотворное похмелье.  
Их мненья — лай рассерженного пса, 
Заразная их дружба истерична, 
Узка земля их, низки небеса.  
А здесь — как все удобно и прилично, 
Какая в смене смыслов быстрота, 
Как жизнь и смерть мелькают гармонично!  
Но что всего важнее, как черта, 
Достойная быть правилом навеки, 
Вся цель их действий — только красота.  
Свободные от тягостной опеки 
Того, чему мы все подчинены, 
Безмолвные они «сверхчеловеки».  
В волшебном царстве мертвой тишины 
Один лишь голос высшего решенья 
Бесстрастно истолковывает сны.  
Все зримое — игра воображенья, 
Различность многогранности одной, 
В несчетный раз — повторность отраженья.  
Смущенное жестокой тишиной, 
Которой нет начала, нет предела, 
Сознанье сны роняет пеленой.  
Обман души, прикрытый тканью тела, 
Картинный переменчивый туман, 
Свободный жить — до грани передела.  
Святой Антоний, Гамлет, Дон Жуан, 
Макбет, Ромео, Фауст — привиденья, 
Которым всем удел единый дан: —  
Путями страсти, мысли, заблужденья, 
Изображать бесчисленность идей, 
Калейдоскоп цветистого хотенья.  
Святой, мудрец, безумец, и злодей, 
Равно должны играть в пределах клетки, 
И представлять животных и людей.  
Для кукол — куклы, все — марионетки, 
Театр в театре, сложный сон во сне, 
Мы с Дьяволом и Роком — однолетки.  
И что же? Он, глядящий в тишине, 
На то, что создал он в усладу зренья, 
Он счастлив? Он блаженствует вполне?  
Он полон блеска, смеха, и презренья? 
 
НАВАЖДЕНИЕ 
Когда я спал, ко мне явился Дьявол, 
И говорит: «Я сделал все, что мог: 
Искателем в морях безвестных плавал,—  
Как пилигрим, в пустынях мял песок, 
Ходил по тюрьмам, избам, и больницам, 
Все выполнил — и мой окончен срок».  
И мыслям как поющим внемля птицам, 
Я вопросил: «Ну, что же? Отыскал?» 
Но был он как-то странно бледнолицым.  
Из двух, друг в друга смотрящих зеркал, 
Глядели тени комнаты застывшей, 
Круг Месяца в окно из них сверкал.  
И Дьявол, бледный облик свой склонивши, 
Стоял как некий бог, и зеркала 
Тот лик зажгли, двукратно повторивши.  
Я чувствовал, что мгла кругом жила, 
Во мне конец с началом были слиты, 
И ночь была волнующе светла.  
Вокруг окна, волшебно перевиты, 
Качались виноградные листы, 
Под Месяцем как будто кем забыты.  
Предавшись чарам этой красоты, 
Какой-то мир увидел я впервые, 
И говорю: «Ну, что же? Я и ты —  
Все ты, да я, да ты: полуживые, 
Мы тянемся, мы думаем, мы ждем. 
Куда ж влекут нас цели роковые?»  
И он сказал: «Назначенным путем, 
Я проходил по царственным озерам, 
Смотрел, как травы стынут подо льдом.  
Я шел болотом, лугом, полем, бором, 
Бросался диким коршуном со скал, 
Вникал во все меняющимся взором».  
И я спросил: «Ну, что же? Отыскал?» 
Но был он неизменно бледнолицым, 
И дрогнул лик его меж двух зеркал.