Том 1. Авиация превращений

Мыс Афилей:
 
 
А ты, тётя, не хиле,
 
ты микука на хиле.
 
 
Тётя:
 
 
Врозь и прямо и вседней,
 
мокла радости видней.
 
Хоть и в Библи был потоп,
 
но не тупле, а котоп.
 
 
Мыс Афилей:
 
 
Хваду глёвла говори.
 
Кто, — сказали, — главари?
 
Медень в оципе гадай
 
или <нрзб.>
 
 
Тётя:
 
 
Я — старуха без очков,
 
не видать мне пятачков, —
 
вижу в морде бурачок, —
 
Ну так значит — пятачок!
 
 
Мыс Афилей:
 
 
Ты, старуха, не виляй,
 
коку-маку не верти,
 
покажу тебе — гуляй! —
 
будешь киснуть взаперти.
 
Где контыль? и где монтыль?
 
Где двудлинная мерла?
 
 
Тётя (трясясь):
 
 
Ой-де, люди, не бундыль,
 
я со страху померла.
 
 
Мыс Афилей (доставая карандаш):
 
 
Прочь, прочь, прочь!
 
Отойди,
 
тётя, радости река,
 
наземь вилы поклади!
 
Пожалейте моряка.
 
 
Тётя:
 
 
Ты не ври и не скуври,
 
вижу в жиле шушность я,
 
ты мой дух не оскверни,
 
потому что скушность я.
 
 
Мыс Афилей:
 
 
Потому что скушность я.
 
 
Тётя:
 
 
Е, еда мне ни к чему:
 
ешь, и ешь, и ешь, и ешь.
 
Ты подумай, почему
 
всё земное — плешь и грешь?
 
 
Мыс Афилей (подхватывая):
 
 
Это верно, плешь и грешь!
 
Когда спишь, тогда не ешь,
 
когда ешь, тогда не спишь,
 
когда ходишь, то гремишь,
 
а гремишь, — так и бежишь.
 
Но варенье — не еда,
 
сунешь ложку в рот, глядишь —
 
надо сахару.
 
Беда!
 
 
Тётя:
 
 
Ты, гордыни печенег,
 
полон ласки, полон нег,
 
приласкай меня за грудь,
 
только сядем где-нибудь.
 
 
Мыс Афилей:
 
 
Дай мне руку и цветок,
 
дай мне зубки и свисток,
 
дай мне ножку и графин,
 
дай мне брошку и парафин.
 
 
Тётя:
 
 
Ляг и спи, и види сон,
 
будто в поле ходит слон,
 
нет! не слон, а доктор Булль,
 
он несёт на палке нуль,
 
только это уж не по-,
 
уж не поле и не ле-,
 
уж не лес и не балко-,
 
не балкон и не чепе-,
 
не чепец и не свинья, —
 
только ты да только я.
 
 
Мыс Афилей:
 
 
Ах, как я рад и как счастлив,
 
тётя, радости река,
 
тётя, слива между слив,
 
пожалейте моряка.
 
 
Тётя:
 
 
Ну, влепи мне поцелуйчик
 
прямо в соску и в ноздрю,
 
мой бубенчик, херувимчик,
 
на коленки посади,
 
сбоку шарь меня глазами,
 
а руками позади.
 
 
Мыс Афилей:
 
 
Это, тётя — хм! — чудная
 
осенила тебя мысль.
 
Что ты смотришь, как Даная,
 
мне в глаза, ища блаженство,
 
что твердишь ты мне: «одна я
 
для тебя пришла с вершины
 
Сан-Бернара… — тьпфу! — Алтая,
 
принесла тебя аршином…»
 
 
Тётя:
 
 
Ну аршины, так аршины,
 
ну с вершины, так с вершины.
 
Дело в том, что я нагая.
 
Любит кто тебя другая?
 
 
Мыс Афилей:
 
 
Да, другая, и получше,
 
и получше, и почище,
 
посвежей и помоложе!
 
 
Тётя:
 
 
Боже! Боже! Боже! Боже!
 
 
Мыс Афилей (переменив носки):
 
 
Ты сама пойми, — я молод,
 
молод, свеж, тебе не пара,
 
я ударю, будто молот,
 
я дышу — и много пара.
 
 
Тётя:
 
 
Я одна дышу, как рота,
 
но в груди моей мокрота,
 
я ударю, как машина,
 
куб навылет в пол-аршина.
 
 
Мыс Афилей:
 
 
Верно, вижу, ты упряма,
 
тётя, радости река,
 
тётя, мира панорама,
 
пожалейте моряка.
 
 
Тётя:
 
 
Погляди — ведь я, рыдая,
 
на коленях пред тобой,
 
я как прежде, молодая,
 
с лирой в пальцах и с трубой.
 
 
Мыс Афилей (прыгая от радости):
 
 
То-то радости поток!
 
Я премудрости моток!
 
 
11 ноября 1930
  
«Фадеев, Калдеев и Пепермалдеев…»
 
 
 
Фадеев, Калдеев и Пепермалдеев [3]
 
однажды гуляли в дремучем лесу.
 
Фадеев в цилиндре, Калдеев в перчатках,
 
а Пепермалдеев с ключом на носу.
 
Над ними по воздуху сокол катался
 
в скрипучей тележке с высокой дугой.
 
Фадеев смеялся, Калдеев чесался,
 
а Пепермалдеев лягался ногой.
 
Но вдруг неожиданно воздух надулся
 
и вылетел в небо горяч и горюч.
 
Фадеев подпрыгнул, Калдеев согнулся,
 
а Пепермалдеев схватился за ключ.
 
Но стоит ли трусить, подумайте сами, —
 
давай мудрецы танцевать на траве.
 
Фадеев с картонкой, Калдеев с часами,
 
а Пепермалдеев с кнутом в рукаве.
 
И долго, веселые игры затеяв,
 
пока не проснутся в лесу петухи,
 
Фадеев, Калдеев и Пепермалдеев
 
смеялись: ха-ха, хо-хо-хо, хи-хи-хи!