Том 1. Авиация превращений

всё
5 августа 1928
  
Осса
 
 
Посвящается Тамаре Александровне Мейер.
 
 
 
На потолке сидела муха
 
ее мне видно на кровати
 
она совсем уже старуха
 
сидит и нюхает ладонь;
 
я в сапоги скорей оделся
 
и второпях надел папаху
 
поймал дубинку и по мухе
 
закрыв глаза хватил со всего размаху
 
Но тут увидел на косяке
 
свинью сидящую калачом
 
ударил я свинью дубинкой,
 
а ей как видно нипочем.
 
На печке славный Каратыгин
 
прицелил в ухо пистолет
 
ХЛОПНУЛ ВЫСТРЕЛ
 
Я прочитал в печатной книге,
 
что Каратыгину без малого сто лет
 
и к печке повернувшись быстро
 
подумал: верно умер старичок
 
оставив правнукам в наследство
 
пустой как штука сундучок,
 
(Предмет в котором нет материи
 
не существует как рука
 
он бродит в воздухе потерянный
 
вокруг него элементарная кара.)
 
Быть может в сундучке лежал квадратик
 
похожий на плотину.
 
Быть может в сундучке сидел солдатик
 
и охранял эфира скучную картину
 
мерцая по бокам шинелью волосатой.
 
глядел насупив переносицу
 
как по стенам бегут сухие поросята.
 
В солдатской голове большие мысли носятся:
 
играет муха на потолке
 
марш конца вещей.
 
Весит подсвечник на потолке,
 
а потому прощай.
 
Покончу жизнь палашом —
 
все можно написать зеленым карандашом.
 
На голове взовьются волосы
 
когда в ногах почуешь полосы.
 
Стоп. Михаилы начали расти
 
качаясь при вдыхании премудрости.
 
Потом счисляются минуты
 
они неважны и негромки.
 
Уже прохладны и разуты
 
как в пробужденьи видны ноги.
 
Тут мысли внешние съедая
 
— приехала застава —
 
Сказала бабушка седая
 
характера простова.
 
Толкнув нечайно Михаила
 
я проговорил: ты пьешь боржом,
 
все можно написать зеленым карандашом.
 
Вот так Тамара
 
дала священный альдюмениум
 
зеленого комара.
 
Стоп. Разошлось по конусу
 
летало ветром по носу,
 
весь человеческий остов
 
одно смыкание пластов
 
рыба плуст
 
торчит из мертвых уст
 
человек растет как куст
 
вместо носа
 
трепещет осса
 
в углу сидит свеча Матильды голышом —
 
все можно написать зеленым карандашом.
 
 
Понедельник 6-ое августа 1928 года.
С.-Петербург.
  
Жизнь человека на ветру
 
 
посвящаю Эрике
 
 
 
В лесу меж сосен ехал всадник,
 
Храня улыбку вдоль щеки.
 
Тряслась нога, звенели складки,
 
Волос кружились червяки.
 
Конь прыгнул, поднимая тело
 
Над быстрой скважиной в лесу.
 
Сквозь хладный воздух брань летела
 
Седок шептал: «Тебя, голубчик, я снесу.
 
Хватит мне. Ах, эти муки,
 
Да этот щит, да эти руки,
 
Да этот панцирь пудов на пять,
 
Да этот меч одервенелый
 
Прощай, приятель полковой,
 
Грызи траву. Мелькни венерой
 
Над этой круглой головой.»
 
А конь ругался: «Ну и ветер!
 
Меня подъемлет к облакам.
 
Всех уложил проклятый ветер
 
Прочь на съедение к волкам.
 
С тебя шкуру снять долой
 
Сжечь, притворив засовом печку
 
И штукой спрятать под полой
 
Снести и кинуть в речку.
 
Потом ищи свою подругу,
 
Рыб встречных тормоши,
 
Плыви, любезный мой, в Калугу,
 
В Калуге девки хороши.»
 
Пел конь, раздув мехи
 
Седок молчал в платочек
 
Конь устремил глаза в верхи
 
Седок собрался в маленький комочек.
 
 «Вот жизнь, — ворчал седок —
 
Сам над собой не властен —
 
Путь долог и высок,
 
Не видать харчевни где б остановиться,
 
Живешь, как дерева кусок,
 
Иные могут подивиться.
 
Что я: сознательный предмет,
 
Живой наездник или нет?»
 
Конь, повернув к нему лицо:
 
 «Твоя конусообразная голова,
 
Твой затылок, твое лицо,
 
Твои разумные слова.
 
Но ухо конское не терпит лжи
 
Ты лучше песнь придержи».
 
 «Как, — закричал седок летучий, —
 
Ты мне препятствуешь?
 
Тварь!
 
Смотри я сброшу тебя с тучи,
 
Хребет сломаю о фонарь.»
 
Но тут пронесся дикой птицей
 
Орел двукрылый, как воробей.
 
И всадник хитрою лисицей
 
Себя подбадривал: «Ну, дядя, не робей!»
 
А конь смеялся: «Вот так фунт!
 
Скажи на милость, вот так фунт.»
 
 «Молчи, — сказал седок прелестный, —
 
Мы под скалой летим отвесной,
 
Тут не до шуток,
 
Тем более конских,
 
Наставит шишек этот пень
 
Ты лучше морду трубочкой сверни.»
 
Но конь ответил: «Мне это лень.»
 
И трах! Губой со всего размаха,
 
У всадника летит папаха,
 
Кушак, болотные сапоги!
 
Кричит бедняжка: помоги!
 
Хромым плечом стучит в глину,
 
Изображая смехотворную картину.
 
А конь пустился в пляску,
 
Спешит на перевязку,
 
И тащит легкую коляску.
 
В коляске той сидит детина,
 
Под мышкой держит рысака
 
Глаза спокойные, как тина,
 
Стреляют в землю свысока,
 
Он едет в кузницу направо
 
Храня улыбку вдоль щеки
 
Ресниц колышется грива,
 
Волос кружатся червяки.
 
Он поет: «Моё ли тело
 
Вчера по воздуху летело?
 
Моя ли сломанная нога
 
Подошвой била облака?
 
Не сам ли я вчера ругался
 
О том, что от почвы оторвался?
 
Живёшь, и сам не знаешь: почему?
 
Жизнь уподоблю я мечу.»
 
Пропев такое предложенье
 
Детина выскочил из брички
 
(Он ростом в полторы сажени)
 
Рукой поправил брючки.
 
Сказал: «Какие закавычки
 
Сей день готовит для меня?»
 
И топнул в сторону коня.
 
 «Ну ты, не больно топочи! —
 
Заметил конь через очки. —
 
Мне такие глупачи
 
То же самое, что дурачки.»
 
Но тут детина, освирепев,
 
В коня пустил бутылкой.
 
 «Я зол как лев —
 
Сказал детина пылкий. —
 
Вот тебе за твое замечание.»
 
Но конское копыто
 
Пришло в бесконечное качание.
 
Посыпались как из корыта
 
Удары, полные вражды.
 
Детина падал с каждым разом
 
И вновь юлил, как жертва скуки и нужды:
 
 «Оставь мне жизни хоть на грош,
 
Отныне буду я хорош
 
Я над тобой построю катакомбу
 
Чтоб ветер не унес тебя.»
 
А сам тихонько вынул бомбу.
 
Конь быстро согласился взмахом головы
 
И покатился вдоль травы.
 
Детина рыжим кулаком
 
Бил мух под самым потолком.
 
В каждом ударе чувствовалась сила
 
Огонь зажигался в волосах
 
И радость глупая сквозила
 
В его опущенных глазах.
 
Он как орел махал крылами
 
Улыбкой вилась часть щеки
 
Усы взлетали вверх орлами
 
Волос кружились червяки.
 
А конь валялся под горой,
 
Раздув живот до самых пят.
 
Над ним два сокола порой
 
В холодном воздухе парят.