Эмигранты. Поэзия русского зарубежья

  
«О гибели страны единственной…»
 
 
 
О гибели страны единственной,
 
О гибели ее души,
 
О сверхлюбимой, сверхъединственной
 
В свой час предсмертный напиши.
 
 
  
«Я слишком поздно вышел на свидание…»
 
 
 
Я слишком поздно вышел на свидание,
 
Все ближе ночь, и весь в крови закат,
 
Темна тропа надежд, любви, мечтаний,
 
Ночь все черней, путь не вернуть назад.
 
 
 
 
Я заблудился в этом мраке душном,
 
Глаза открыты — не видать ни зги,
 
Кружит звезда в эфире безвоздушном,
 
О Господи Распятый, помоги!
 
 
 
 
Я стал немым, но лира плачет в мире.
 
О Господи, дай смерть такую, чтоб
 
В гробовой тьме я прикасался к лире,
 
Чтоб лирой стал меня объявший гроб.
 
 
  
Владислав Фелицианович Ходасевич
 
1886–1939
 
  
Берлинское
 
 
 
Что ж? От озноба и простуды —
 
Горячий грог или коньяк.
 
Здесь музыка, и звон посуды,
 
И лиловатый полумрак.
 
 
 
 
А там, за толстым и огромным
 
Отполированным стеклом,
 
Как бы в аквариуме темном,
 
В аквариуме голубом —
 
 
 
 
Многоочитые трамваи
 
Плывут между подводных лип,
 
Как электрические стаи
 
Светящихся ленивых рыб.
 
 
 
 
И там, скользя в ночную гнилость,
 
На толще чуждого стекла
 
В вагонных окнах отразилась
 
Поверхность моего стола, —
 
 
 
 
И, проникая в жизнь чужую,
 
Вдруг с отвращеньем узнаю
 
Отрубленную, неживую,
 
Ночную голову мою.
 
 
1922
 
  
«Было на улице полутемно…»
 
 
 
Было на улице полутемно.
 
Стукнуло где-то под крышей окно.
 
 
 
 
Свет промелькнул, занавеска взвилась,
 
Быстрая тень со стены сорвалась —
 
 
 
 
Счастлив, кто падает вниз головой:
 
Мир для него хоть на миг — а иной.
 
 
1922
 
  
«Весенний лепет не разнежит…»
 
 
 
Весенний лепет не разнежит
 
Сурово стиснутых стихов.
 
Я полюбил железный скрежет
 
Какофонических миров.
 
 
 
 
В зиянии разверстых гласных
 
Дышу легко и вольно я.
 
Мне чудится в толпе согласных —
 
Льдин взгроможденных толчея.
 
 
 
 
Мне мил — из оловянной тучи
 
Удар изломанной стрелы,
 
Люблю певучий и визгучий
 
Лязг электрической пилы.
 
 
 
 
И в этой жизни мне дороже
 
Всех гармонических красот —
 
Дрожь, побежавшая по коже,
 
Иль ужаса холодный пот,
 
 
 
 
Иль сон, где, некогда единый, —
 
Взрываясь, разлетаюсь я,
 
Как грязь, разбрызганная шиной
 
По чуждым сферам бытия.
 
 
1923
 
  
Слепой
 
 
 
Палкой щупая дорогу,
 
Бродит наугад слепой,
 
Осторожно ставит ногу
 
И бормочет сам с собой.
 
А на бельмах у слепого
 
Целый мир отображен:
 
Дом, лужок, забор, корова,
 
Клочья неба голубого —
 
Всё, чего не видит он.
 
 
1923
 
  
«Вдруг из-за туч озолотило…»
 
 
 
Вдруг из-за туч озолотило
 
И столик, и холодный чай.
 
Помедли, зимнее светило,
 
За черный лес не упадай!
 
 
 
 
Дай посиять в румяном блеске,
 
Прилежным поскрипеть пером.
 
Живет в его проворном треске
 
Весь вздох о бытии моем.
 
 
 
 
Трепещущим, колючим током
 
С раздвоенного острия
 
Бежит — и на листе широком
 
Отображаюсь… нет, не я:
 
 
 
 
Лишь угловатая кривая,
 
Минутный профиль тех высот,
 
Где, восходя и ниспадая,
 
Мой дух страдает и живет.
 
 
1923
 
  
«С берлинской улицы…»
 
 
 
С берлинской улицы
 
Вверху луна видна.
 
В берлинских улицах
 
Людская тень длинна.
 
 
 
 
Дома — как демоны,
 
Между домами — мрак;
 
Шеренги демонов,
 
И между них — сквозняк.
 
 
 
 
Дневные помыслы,
 
Дневные души — прочь:
 
Дневные помыслы
 
Перешагнули в ночь.
 
 
 
 
Опустошенные,
 
На перекрестки тьмы,
 
Как ведьмы, по трое
 
Тогда выходим мы.
 
 
 
 
Нечеловечий дух,
 
Нечеловечья речь —
 
И песьи головы
 
Поверх сутулых плеч.