Эмигранты. Поэзия русского зарубежья

 
 
Десять лет — странных лет! — отреченья от многих привычек,
 
На теперешний взгляд — мудро-трезвый — ненужно-дурных…
 
Но зато столько ж лет рыб, озер, перелесков, и птичек,
 
И встречанья у моря ни с чем не сравнимой весны!
 
 
 
 
Но зато столько ж лет, лет невинных, как яблоней белых
 
Неземные цветы, вырастающие на земле,
 
И стихов из души, как природа, свободных и смелых,
 
И прощенья в глазах, что в слезах, и — любви на челе!
 
 
1927
 
  
В пути
 
 
 
Иду, и с каждым шагом рьяней
 
Верста к версте — к звену звено.
 
Кто я? Я — Игорь Северянин,
 
Чье имя смело, как вино!
 
 
 
 
И в горле спазмы упоенья.
 
И волоса на голове
 
Приходят в дивное движенье,
 
Как было некогда в Москве…
 
 
 
 
Там были церкви златоглавы
 
И души хрупотней стекла.
 
Там жизнь моя в расцвете славы,
 
В расцвете славы жизнь текла.
 
 
 
 
Вспененная и золотая!
 
Он горек, мутный твой отстой.
 
И сам себе себя читая,
 
Версту глотаю за верстой!
 
 
4 октября 1928
 
  
Осенние листья
 
 
 
Осеню себя осенью — в дальний лес уйду.
 
В день туманный и серенький подойду к пруду.
 
Листья, точно кораблики, на пруде застыв,
 
Ветерка ждут попутного, но молчат кусты.
 
Листья мокрые, легкие и сухие столь,
 
Что возьмешь их — ломаются поперек и вдоль.
 
Не исчезнуть скоробленным никуда с пруда:
 
Ведь она ограничена, в том пруде вода.
 
Берега всюду топкие с четырех сторон.
 
И кусты низкорослые стерегут их сон.
 
Листья легкие-легкие, да тяжел удел:
 
У пруда они выросли и умрут в пруде…
 
 
1929
 
  
На Эмбахе
 
 
 
Ее весны девятой голубые
 
Проказливо глаза глядят в мои.
 
И лилию мне водяную Ыйэ
 
Протягивает белую: «Прими…»
 
 
 
 
Но, как назло, столь узкая петлица,
 
Что сквозь нее не лезет стебелек.
 
Пока дитя готово разозлиться,
 
Я — в лодку, и на весла приналег…
 
 
 
 
Прощай! И я плыву без обещаний
 
Ее любить и возвратиться к ней:
 
Мне все и вся заменит мой дощаник,
 
Что окунается от окуней…
 
 
 
 
Но и в моем безлюдье есть людское,
 
Куда бы я свой якорь ни бросал:
 
Стремят крестьян на озеро Чудское
 
Их барж клокочущие паруса.
 
 
 
 
Взъерошенная голова космата
 
И взъерепененная борода.
 
И вся река покрыта лаком «мата»,
 
В котором Русь узнаешь без труда…
 
 
1929
 
  
Тишь двоякая
 
 
 
Высокая стоит луна.
 
Высокие стоят морозы.
 
Далекие скрипят обозы.
 
И кажется, что нам слышна
 
Архангельская тишина.
 
 
 
 
Она слышна, — она видна:
 
В ней всхлипы клюквенной трясины,
 
В ней хрусты снежной парусины,
 
В ней тихих крыльев белизна —
 
Архангельская тишина.
 
 
  
Бывают дни…
 
 
 
Бывают дни: я ненавижу
 
Свою отчизну — мать свою.
 
Бывают дни: ее нет ближе,
 
Всем существом ее пою.
 
 
 
 
Все, все в ней противоречиво,
 
Двулико, двуедино в ней,
 
И дева, верящая в диво
 
Надземное, — всего земней.
 
 
 
 
Как снег — миндаль. Миндальны зимы.
 
Гармошка — и колокола.
 
Дни дымчаты. Прозрачны дымы.
 
И вороны — и сокола.
 
 
 
 
Слом Иверской часовни. Китеж.
 
И ругань-мать, и ласка-мать…
 
А вы-то тщитесь, вы хотите
 
Ширококрайнюю объять!
 
 
 
 
Я — русский сам и что я знаю?
 
Я падаю. Я в небо рвусь.
 
Я сам себя не понимаю,
 
А сам я — вылитая Русь!
 
 
Ночь под 1930-й год
 
  
Искренний романс
 
 
 
Оправдаешь ли ты — мне других оправданий не надо! —
 
Заблужденья мои и метанья во имя Мечты?
 
В непробуженном сне напоенного розами сада,
 
Прижимаясь ко мне, при луне, оправдаешь ли ты?
 
 
 
 
Оправдаешь ли ты за убитые женские души,
 
Расцветавшие мне под покровом ночной темноты?
 
Ах, за все, что я в жизни руками своими разрушил,
 
Осмеял, оскорбил и отверг, оправдаешь ли ты?
 
 
 
 
Оправдаешь ли ты, что опять, столько раз разуверясь,
 
Я тебе протянул, может статься, с отравой цветы,
 
Что, быть может, и ты через день, через год или через
 
Десять лет станешь чуждой, как все, оправдаешь ли ты?
 
 
11 июля 1933
 
  
Здесь — не здесь
 
 
 
Я — здесь, но с удочкой моя рука,
 
Где льет просолнеченная река
 
Коричневатую свою волну
 
По гофрированному ею дну.