Испанские поэты XX века

  
СМЕРТЬ АНТОНЬИТО ЭЛЬ КАМБОРЬО
 
 
 
Замер за Гвадалквивиром
 
смертью исторгнутый зов.
 
Взмыл окровавленный голос
 
в вихре ее голосов.
 
Рвался он раненым вепрем,
 
бился у ног на песке,
 
взмыленным телом дельфина
 
взвился в последнем броске;
 
вражеской кровью омыл он
 
свой кармазинный платок.
 
Но было ножей четыре,
 
и выстоять он не мог.
 
И той порой, когда звезды
 
ночную воду сверлят,
 
когда плащи-горицветы
 
во сне дурманят телят,
 
древнего голоса смерти
 
замер последний раскат.
 
 
 
Антоньо Торрес Эредья,
 
прядь — вороненый виток,
 
зеленолунная смуглость,
 
голоса алый цветок!
 
Кто ж напоил твоею кровью
 
гвадалквивирский песок?
 
— Четверо братьев Эредья
 
мне приходились сродни.
 
То, что другому прощалось,
 
мне не простили они —
 
и туфли цвета коринки,
 
и то, что кольца носил,
 
а плоть мою на оливках
 
с жасмином бог замесил.
 
— Ай, Антоньито Камборьо,
 
лишь королеве под стать!
 
Вспомни Пречистую деву —
 
время пришло умирать.
 
— Ай, Федерико Гарсиа,
 
оповести патрули!
 
Я, как подрезанный колос,
 
больше не встану с земли.
 
 
 
Четыре багряных раны —
 
и профиль как изо льда.
 
Живая медаль, которой
 
уже не отлить никогда.
 
С земли на бархат подушки
 
его кладет серафим.
 
И смуглых ангелов руки
 
зажгли светильник над ним.
 
И в час, когда четверо братьев
 
вернулись в город родной,
 
смертное эхо затихло
 
гвадалквивирской волной.
 
 
  
ПОГИБШИЙ ИЗ-ЗА ЛЮБВИ
 
 
 
— Что там горит на террасе,
 
так высоко и багрово?
 
— Сынок, одиннадцать било,
 
пора задвинуть засовы.
 
— Четыре огня все ярче —
 
и глаз отвести нет мочи.
 
— Наверно, медную утварь
 
там чистят до поздней ночи.
 
 
 
Луна, чесночная долька,
 
тускнея от смертной боли,
 
роняла желтые кудри
 
на желтые колокольни.
 
По улицам кралась полночь,
 
стучась у закрытых ставней,
 
а следом за ней собаки
 
гнались стоголосой стаей,
 
и винный янтарный запах
 
на темных террасах таял.
 
Сырая осока ветра
 
и старческий шепот тени
 
под ветхой аркою ночи
 
будили гул запустенья.
 
Уснули волы и розы.
 
И только в оконной створке
 
четыре луча взывали,
 
как гневный святой Георгий.
 
 
 
Грустили невесты-травы,
 
а кровь застывала коркой,
 
как сорванный мак, засохшей,
 
как юные бедра, горькой.
 
Рыдали седые реки,
 
в туманные горы глядя,
 
и в замерший миг вплетали
 
обрывки имен и прядей.
 
А ночь квадратной и белой
 
была от стен и балконов.
 
Цыгане и серафимы
 
коснулись аккордеонов.
 
— Если умру я, мама,
 
будут ли знать про это?
 
Синие телеграммы
 
ты разошли по свету!..
 
 
 
Семь воплей, семь ран багряных,
 
семь диких маков махровых
 
разбили тусклые луны
 
в залитых мраком альковах.
 
И зыбью рук отсеченных,
 
венков и спутанных прядей
 
бог знает где отозвалось
 
глухое море проклятий.
 
И в двери ворвалось небо
 
лесным рокотаньем дали.
 
А в ночь с галерей высоких
 
четыре луча взывали.
 
 
  
РОМАНС ОБРЕЧЕННОГО
 
 
 
Как сиро все и устало!
 
Два конских ока огромных
 
и два зрачка моих малых
 
ни в даль земную не смотрят,
 
ни в те края, где на челнах
 
уплывший сон поднимает
 
тринадцать вымпелов черных.
 
Мои бессонные слуги,
 
они все смотрят с тоскою
 
на север скал и металлов,
 
где призрак мой над рекою
 
колоду карт ледяную
 
тасует мертвой рукою…
 
 
 
Тугие волы речные
 
в осоке и остролистах
 
бодали мальчишек, плывших
 
на лунах рогов волнистых.
 
А молоточки пели
 
сомнамбулическим звоном,
 
что едет бессонный всадник
 
верхом на коне бессонном.
 
 
 
Двадцать шестого июня
 
судьи прислали бумагу.
 
Двадцать шестого июня
 
сказано было Амарго:
 
— Можешь срубить олеандры
 
за ворота́ми своими.
 
Крест начерти на пороге
 
и напиши свое имя.
 
Взойдет над тобой цикута
 
и семя крапивы злое,
 
и в ноги сырая известь
 
вонзит иглу за иглою.
 
И будет то черной ночью
 
в магнитных горах высоких,
 
где только волы речные
 
пасутся в ночной осоке.
 
Учись же скрещивать руки,
 
готовь лампаду и ладан
 
и пей этот горный ветер,
 
холодный от скал и кладов.
 
Два месяца тебе сроку
 
до погребальных обрядов.
 
 
 
Мерцающий млечный меч
 
Сант-Яго из ножен вынул.
 
Прогнулось ночное небо,
 
глухой тишиною хлынув.
 
 
 
Двадцать шестого июня
 
глаза он открыл — и снова
 
закрыл их, уже навеки,
 
августа двадцать шестого…
 
Люди сходились на площадь,
 
где у стены на каменья
 
сбросил усталый Амарго
 
груз одинокого бденья.
 
И, как обрывок латыни,
 
прямоугольной и точной,
 
уравновешивал смерть край
 
простыни непорочной.