Испанские поэты XX века

 
I
 
 
Последние стрижи над колокольней
 
на небе, по-вечернему глубоком.
 
Ребячий гомон у ограды школьной.
 
В углу своем Абель, забытый богом.
 
 
 
Потемки, пыль и темная терраса
 
и крики, полосующие плетью,
 
в канун его двенадцатого часа
 
на рубеже пятидесятилетья!
 
 
—
 
 
О, полнота души и скудость духа
 
над гаснущим камином,
 
где слабый жар потрескивает сухо
 
и отсветом костра сторожевого
 
стекает по морщинам!
 
 
—
 
 
Сказал он: — Безысходен путь живого.
 
О, дали, дали! Скрасит бездорожье
 
одна звезда в зените.
 
Кто до нее дотянется? И все же —
 
кто без нее решится на отплытье?
 
Далекий флагман! Даль даруя взгляду
 
и сердцу — полноту исчезновенья,
 
ты придаешь целительному яду
 
вкус нежности, священное забвенье.
 
Великое Ничто, твоей загадки
 
лишь человек касается как равный.
 
Снотворный ключ, губительный, но сладкий,
 
божественная тень руки державной!
 
Предвечный свет — немеркнущий и зрячий —
 
увижу, нет ли, выйдя к перепутью,
 
но заглуши галдеж этот ребячий
 
небытием, Господь, — своею сутью!
 
 
II
 
 
Встал ангел перед ним. Мартин поспешно
 
дал несколько монет — нашлись на счастье.
 
По долгу милосердия? Конечно.
 
Пугаясь вымогательства? Отчасти.
 
А сердце одиночеством терзалось,
 
какого не изведал он доныне.
 
Господь не видит — так ему казалось,
 
и брел он по немой своей пустыне.
 
 
III
 
 
И увидал тень музы нелюдимой,
 
своей судьбы, не тронутой любовью, —
 
вошла навеки чуждой и любимой
 
и, траурная, встала к изголовью.
 
Сказал Абель: — Отшельница ночная,
 
чтоб увидать тебя без покрывала,
 
дожил я до зари. Теперь я знаю,
 
что ты не та, какой мне представала.
 
Но прежде чем уйти и не вернуться,
 
благодарю за все, что отшумело,
 
и за надменный холод… —
 
                                        Улыбнуться
 
хотела ему смерть — и не сумела.
 
 
IV
 
 
Я жил, я спал, я видел сны и даже
 
творил, — подумал он, теряя зренье.
 
В тумане снов стоящему на страже
 
снови́денье дороже сновиденья.
 
Но к одному итогу
 
приходят и сновидец и дозорный,
 
и кто торит дорогу
 
и кто спешит по торной,
 
и если все подобно сновиденью,
 
то лишь Ничто — господнее творенье,
 
закрытых век отброшенное тенью
 
на вечный свет божественного зренья.
 
 
V
 
 
И за тоской нахлынула усталость.
 
Иссохшею гортанью
 
он ощутил, как ядом пропиталось
 
отравленное время ожиданья.
 
Цевница смерти!
 
Слабою рукою
 
он тела онемелого коснулся.
 
Кровь забытья, безволие покоя!
 
А тот, кому все видно, — отвернулся?
 
Воззри, Господь!
 
Дни жизни с ее снами,
 
воскресшие во мраке,
 
на мягком воске стыли письменами.
 
И новый день растопит эти знаки?
 
Зажегся на балконе
 
рассветный луч безоблачного лета.
 
Абель поднял молящие ладони.
 
Слепой, просил он света
 
и наугад тянулся к нему телом.
 
Потом — уже безмолвный —
 
поднес бокал к губам похолоделым,
 
глубокой тьмой — такой глубокой! — полный.
 
 
  
ИНЫЕ ВРЕМЕНА
 
Перевод А. Гелескула
 
 
 
«О своды лет и галереи духа,
 
в каком вы запустенье!» —
 
сказал поэт. В садах былого глухо,
 
одни немые тени.
 
Псалмом затих мотив полузабытый,
 
как радости, угасшие по кельям;
 
иные зори движутся со свитой
 
померкших звезд, их тусклым ожерельем.
 
Мир умирает? Борется с бессильем?
 
Рождается? И новый флот, быть может,
 
расправил паруса, подобно крыльям,
 
и скоро след алмазный свой проложит?
 
 
 
Или всплывает старый кверху килем?
 
Греховный мир, цела твоя основа,
 
мир пота? Или новый возникает —
 
и снова обретет спасенье? Снова!
 
Пускай пророчит Бог. Поэт смолкает.
 
Кому нужда в нем, сиром человеке?
 
Зарю знобит, чужое время глухо
 
к дыханью Страдивариевой деки.
 
И кровь течет из раненого слуха…
 
С холма щиты и тени великаньи
 
он различил на пустыре равнины,
 
и в утреннем зеленом океане
 
гребцов увидел каторжные спины,
 
и огненное nihil [17] по утесам
 
на сумрачном отроге,
 
над каменным хаосом,
 
и там, на гребне, — молнию дороги…
 
 
  
ДЕТСКОЕ ВОСПОМИНАНИЕ
 
Перевод М. Квятковской
 
 
Из Хуана Майрены
 
 
 
Пока шаги не послышатся,
 
не звякнут ключи в дверях, —
 
дрянному мальчишке не дышится,
 
шевельнуться мешает страх.
 
 
 
Мальчик Хуан, заточенный,
 
слышит шуршание мыши,
 
и моль в коробке картонной,
 
и жука-древоточца слышит.
 
 
 
Мальчик Хуан, человечек,
 
слышит время в своей темнице —
 
комариный звон вековечный
 
сквозь пчелиный гуд ему снится.
 
 
 
Этот мальчик — один, в темноте
 
закрытого мамой жилья —
 
поэт до мозга костей,
 
он поет: — О, время! и я!