Испанские поэты XX века

Часть 66 из 154 Информация о книге
  ИЗ МОЕЙ ПАПКИ ^{86}
 Перевод Н. Горской
  I
  Ни мрамор чистый и суровый,
 ни живопись, ни звук струны —
 непреходяще только слово.
 
 II
  Поэзия — рассказ и песня.
 Поет история живая,
 в рассказ мелодию вливая.
 
 III
  Душа два брега создала:
 один — весенний перелесок,
 другой — свинцовая зола.
 
 IV
  Пустой фантазии игра,
 где нет речного серебра,
 всего лишь только мишура.
 
 V
  Пусть ассонанс не слишком точен и рифма скудная проста.
 Порой бывает стих отточен, когда поэзия пуста.
 
 VI
  Верлибр ^{87}, не знающий оков…
 Ну, что ж, разбей свои оковы
 и… не пиши совсем стихов.
 
 VII
  Свои богатства есть
 в глагольной рифме, бедной, голой.
 Ведь все другие части речи,
 что излучают блеск веселый,
 они в грамматике стиха
 лишь вариации глагола,
 который, прозвучав Вчера,
 не умолкает Долго-Долго.
 
 
  СОНЕТЫ
   I
 Перевод М. Квятковской
   Скрестилось в моем сердце сто дорог,
 прохожих в нем без счета побывало —
 бродяг, собравшихся на огонек,
 бездомных толп под сводами вокзала.
 
  Предав свой день на произвол ветрам,
 себя по тропам сердце разметало —
 и горы и равнины облетало,
 на ста судах пустилось по морям.
 
  Как в улей рой сбирается пчелиный,
 когда, ища скалистую гряду,
 орет воронья стая над долиной —
 
  так ныне сердце к своему труду спешит,
 неся нектар полей несметных
 и тусклый траур сумерек бесцветных.
 
 
  II
 Перевод М. Квятковской
   И ты увидишь чудеса дороги,
 и это чудо — с Компостелой ^{88} встреча:
 лиловые и рыжие отроги
 и тополя в долинах, словно свечи!
 
  Двуречье, щедрой осенью одето,
 смыкается кольцом на исполине,
 и замок, детище скалы и света,
 легко парит в неомраченной сини.
 
  И ты увидишь на равнине свору
 стремительных борзых, и следом — конный
 охотник, поднимающийся в гору:
 
  оживший призрак расы непреклонной…
 Ты воротишься под вечер, в ту пору,
 когда засветится окно балкона.
 
 
  III
 Перевод Ю. Петрова
   Снова память о тебе я осквернил?
 Жизнь течет, реке подобная, к исходу,
 с кораблем она влечет в морскую воду
 клочья водорослей, тину, мутный ил.
 
  А уж если бури били в берег — след
 этих бурь за кораблем плывет и длится, —
 если туч тяжелых пепельные лица
 перечеркивает молний желтый свет.
 
  Пусть течет, куда не зная, жизнь — она
 все же чистого источника волна,
 влага каплющая или водопада
 
  грива вздыбленная — синяя ее
 над речным порогом вставшая громада..
 Вечно в плеске имя слышится твое!
 
 
  IV
 Перевод П. Грушко
   О свет Севильи — мой родной чертог,
 фонтан, чья песня в памяти не смолкла…
 Отец мой ^{89} в кабинете: эспаньолка,
 усы прямые, чистый лоб высок.
 
  Еще он молод. Пишет, а порою
 листает книги, думает… Встает,
 идет к ограде сада. Сам с собою
 о чем-то говорит, потом поет.
 
  Похоже, будто взгляд его сейчас,
 смятенный взгляд больших отцовских глаз,
 опоры не найдя, в пространстве бродит:
 
  в грядущее течет сквозь глубину
 былого и во времени находит
 моих волос сыновних седину!
 
 
  V
 Перевод П. Грушко
   Страшись любви спокойной и нешумной,
 любви без риска, слепоты, ожога,
 в которой ждут надежного залога, —
 что есть разумнее любви безумной!
 
  Кто грудь от стрел слепых отвел умело
 и, жаждая, так никогда и не пил
 огня живого, — хочет, чтобы пепел
 жар уберег в глухих глубинах тела,
 
  и в пепел обратится: не сгорая
 в огне счастливом, а на пепелище
 судьбы — посев, не давший урожая.
 
  Однажды дверь в холодное жилище
 откроет черный ключ: кровать пустая,
 слепое зеркало и сердце нище!..
 
 
  СТАРЫЕ ПЕСНИ
 Перевод М. Самаева
 I
  Выплывают из тумана
 контур сьерры белоглавой,
 молодая зелень луга,
 солнце на листве дубравы.
 
  Пропадая в синеве,
 жаворонки взмыли.
 Кто над полем эти перья вскинул,
 из шального праха сделал крылья?
 
  А над кручей гор
 золотой орел
 крылья распростер.
 
  А под ним вершина,
 где реки исток,
 озера лоскут,
 бор, овраги, лог,
 двадцать деревень,
 сто дорог.
 
  В синеве туманной
 ты куда, сеньор орел,
 полетел так рано?
Перейти к странице:
Предыдущая страница
Следующая страница