Испанские поэты XX века

  
Путник
 
 
I
 
 
Такою же ночью ветер
 
кору тополей стегает.
 
От снега земля побелела,
 
он падает, не унимаясь.
 
Верхом на лошади едет
 
в метель по дороге мужчина;
 
до самых глаз он закутан
 
накидкой черной и длинной.
 
В деревню въехав, он прямо
 
к Альваргонсалесам мчится,
 
к воротам дома подъехав,
 
с коня не сходя, стучится.
 
 
II
 
 
Услышали братья, как кто-то
 
в их дверь молотком ударяет
 
и конь по камням в нетерпенье
 
копытами переступает,
 
и оба от изумленья
 
и страха глаза поднимают.
 
— Кто там? Отвечай! — закричали.
 
— Мигель! — вот ответ нежданный.
 
И это был путника голос,
 
уплывшего в дальние страны.
 
 
III
 
 
Открылись ворота, всадник
 
на лошади въехал высокой
 
и спрыгнул на землю.
 
Снегом его занесло дорогой.
 
В молчанье поплакал путник
 
в объятьях братьев немного.
 
Коня одному он отдал,
 
накидку и шляпу — другому.
 
Спеша у огня согреться,
 
пошел к крестьянскому дому.
 
 
IV
 
 
Искателем приключений
 
был в детстве младший из братьев.
 
Уехав в заморские страны,
 
вернулся «индейцем» богатым.
 
Ворсисто-бархатный черный
 
наряд дорогого покроя,
 
на талии крепко прилажен
 
широкий кожаный пояс,
 
а толстая цепь золотая
 
огнем на груди блестела.
 
Мужчина высокий и сильный,
 
с лицом дочерна загорелым,
 
глядел он глазами большими
 
и черными, полными грусти;
 
на выпуклый лоб, как шапка,
 
спадали волосы густо.
 
Он — сын-удачник, он — барин
 
крестьянского происхожденья,
 
которому счастье приносит
 
и власть, и любовь, и деньги.
 
Из братьев троих, конечно,
 
Мигель был самый красивый;
 
уродуют старшего брови, —
 
они срослись без разрыва
 
на низком лбу; а второго
 
глаза удивительно портят:
 
свирепы, мрачны, беспокойны
 
и только в сторону смотрят.
 
 
V
 
 
Три брата родных в молчанье
 
на жалкий очаг взирают;
 
уж смерклось, а темной ночью
 
мороз и ветер крепчают.
 
— Что, дров у вас, братья, не стало? —
 
спросил Мигель.
 
          Отвечает:
 
«Не стало», — старший.
 
                    Тут чудом
 
извне человек открывает
 
тяжелую дверь на запоре
 
с двойной железной скобою.
 
Точь-в-точь как отец покойный,
 
с лица вошедший собою.
 
Венец золотого света
 
вокруг седины его брезжит.
 
Вязанка дров за плечами,
 
в руках — топор из железа.
 
 
  
«Индеец» {59}
 
 
I
 
 
Кусок той земли проклятой
 
у братьев своих несчастливых
 
купил Мигель: состоянье
 
Мигель из Америки вывез;
 
а золото ярче и в поле
 
дурном, чем если зарыто,
 
в руке бедняка оно чище,
 
чем если в копилке скрыто.
 
 
 
«Индеец» взялся за работу
 
на поле с упорством и страстью,
 
а старшие бились, как прежде,
 
на малых своих участках.
 
 
 
И вот на поля Мигеля
 
с зерном золотого цвета,
 
с колосьями налитыми
 
пришло плодородное лето;
 
и вот обходит деревни
 
молва, что чудо свершилось,
 
и снова, как прежде, проклятье
 
поля убийц поразило.
 
И вот про черное дело
 
сложилась песня, как память:
 
«Лежал он с источником рядом,
 
исколот ножами.
 
Злой смертью он умер, злыми
 
убит сыновьями.
 
В бездонные Черные Воды
 
они его бросили сами.
 
Не спит, не спит под землею,
 
кто землю вспахал руками».
 
 
II
 
 
Спокойным вечером светлым,
 
ведя борзых быстроногих,
 
с ружьем на ремне за спиною
 
Мигель, идя по дороге
 
в тени тополей зеленых
 
к далеким горам синекрылым,
 
услышал голос поющий:
 
«В земле не нашел он могилы.
 
Под соснами в темной долине
 
у Ревинуэсы
 
до Черных Вод дотащили
 
отца покойного лесом».
 
 
  
Дом
 
 
I
 
 
Альваргонсалесы жили
 
в запущенном доме и древнем.
 
Четыре окна как щелки,
 
лишь сто шагов до деревни.
 
 
 
Стоят по бокам два вяза —
 
гигантские часовые,
 
и тень дают они летом,
 
а осенью — листья сухие.
 
 
 
То пахарей дом, земледельцев,
 
плебеев, хотя и с деньгами,
 
и если распахнуты двери,
 
а ты проходишь полями,
 
очаг дымящийся видишь
 
с торчащими криво камнями.
 
 
 
Пылают угли под пеплом,
 
и в глиняных двух горшочках
 
двум семьям на пропитанье
 
похлебка кипит и клокочет.
 
 
 
Направо — хлев и конюшня,
 
налево — плодовый садик
 
и пасека небольшая,
 
а шаткая лесенка сзади
 
ведет на две половины
 
жилых помещений усадьбы.
 
 
 
Альваргонсалесы оба
 
там с женами обитают,
 
и в доме отцовском двум парам
 
с избытком места хватает,
 
хоть в каждой семье по сыну
 
уже давно подрастает.
 
 
 
В отдельной горенке, — смотрит
 
она на садик плодовый, —
 
есть стол с дубовой доскою,
 
обтянутой кожей коровьей,
 
два кресла, черные счеты
 
(костяшки с тарелку) на стенке
 
и ржавые шпоры на сбитом
 
из теса ларе деревенском.
 
 
 
В забытой горенке этой
 
теперь Мигель проживает.
 
Отсюда отцы и деды
 
смотрели, как сад расцветает,
 
и аист так четок на небе,
 
на небе синего мая:
 
когда раскрываются розы
 
и вся ежевика в белом,
 
своих малышей он учит
 
летать на крыльях несмелых.
 
 
 
А в ночи жаркого лета,
 
когда от зноя не спали,
 
в окне соловьиным трелям,
 
и сладким и нежным, внимали.
 
 
 
Здесь старый Альваргонсалес,
 
гордясь огородом и полем,
 
а также любовью близких,
 
мечтал о высокой доле.
 
Когда на руках материнских
 
он первенца видел с веселым
 
смеющимся личиком нежным, —
 
как солнечный луч, каждый волос, —
 
и крохотными руками
 
так жадно тянулся малышка
 
и к темно-лиловым сливам,
 
и к ярко алеющим вишням,
 
то в этот сияющий, кроткий,
 
хороший осенний вечер
 
он думал, что может быть счастлив
 
вполне человек на свете.
 
 
 
А нынче в народе поется,
 
и песня по селам мчится:
 
«О дом, где отца не стало!
 
Беда в тебе приключится.
 
То дом убийц, — пусть отныне
 
никто в твою дверь не стучится!»
 
 
II
 
 
Осенний вечер, и в роще
 
совсем золотой и прохладной
 
уже соловьев не осталось,
 
уже замолкла цикада.
 
 
 
Последние ласточки в поле,
 
боясь перелетов дальних,
 
погибнут, а аисты ночью
 
из гнезд, сплетенных из дрока
 
на башнях и колокольнях,
 
уже улетели.
 
                    Над домом
 
Альваргонсалесов с вязов
 
срывает ветер нескромный
 
охапками листья. Однако
 
у трех акаций тенистых
 
на паперти за решеткой
 
еще зеленые листья,
 
и время от времени с веток
 
в своей скорлупе иглистой
 
каштаны падают наземь,
 
и снова у роз — цветенье
 
и травы весело встали
 
на ярких лугах осенних.
 
 
 
На склонах и косогорах,
 
на кочках, среди расщелин
 
с травой, сгоревшею летом,
 
соседствует свежая зелень;
 
на лысых холмах высоких,
 
на скалах голых, суровых
 
клубятся, свиваясь вместе,
 
пары облаков свинцовых;
 
поблекла, гниет ежевика
 
в гигантском лесу сосновом,
 
и папоротник желтеет;
 
вода бежит, прибывает
 
по балкам и по оврагам,
 
отца Дуэро вздувая.
 
 
 
Земля серебром отливает
 
и тусклым свинцом суровым;
 
все в пятнах ржавчины красной,
 
все залито светом лиловым.
 
 
 
Альваргонсалеса земли
 
там, в сердце Испании нашей,
 
и нищи и так печальны,
 
что есть душа у них даже!
 
 
 
Степь голая, волки воют
 
на ясный месяц и бродят
 
от рощи к роще; утесы
 
и скалы в местах бесплодных;
 
скелет на скалах белеет,
 
стервятниками обглодан;
 
поля бедны, одиноки,
 
дорог и харчевен не сыщешь, —
 
поля нищеты проклятой,
 
поля моей родины нищей!