Испанские поэты XX века

* * *
  
«И слух и зренье — мука для печали…»
 
Перевод Б. Дубина
 
 
 
И слух и зренье — мука для печали,
 
что ищет забытья, а не просвета,
 
и морем в полдень с отмели прогретой
 
спешит в глухие, сумрачные дали.
 
 
 
Но все, чем год за годом ни пытали, —
 
ничто перед последней пыткой этой:
 
тесниной между шпагой и мулетой
 
шагать, чтобы обвиснуть на кинжале.
 
 
 
Сейчас затихну я, — еще минута! —
 
уйду, чтоб ты не видела отныне,
 
чтоб мне дозваться не хватило силы.
 
 
 
Иду, иду, иду, все туже путы —
 
но я иду, стою, тону в пустыне.
 
Прощай, любовь. Прощай же. До могилы.
 
 
  
ИЗ СТИХОТВОРЕНИЙ 1935–1936 ГГ
 
Перевод П. Грушко
   
РАУЛЮ ГОНСАЛЕСУ ТУНЬОНУ {225}
 
 
 
Рауль, когда б созвездьями раулей
 
зажег пять небосклонов небосклон —
 
тогда б среди бунтующих знамен
 
пять новых стягов синью полыхнули.
 
 
 
Развороти людской притихший улей
 
и спящих пробуди, взорви их сон.
 
Ты словно луч. Лучи со всех сторон
 
в лицо лучу, волнуясь, заглянули.
 
 
 
Ты занесен, как молот, ты грохочешь,
 
ты, как протест, бушуешь над толпою,
 
ты, как земля, трепещешь день за днем
 
 
 
и выкованных, как чугун, рабочих
 
ведешь на штурм умов, объятых мглою,
 
чтоб разбудить их — озарить огнем!
 
 
  
КАК МНОГО СЕРДЦА!
 
 
 
Сегодня я в смятенье,
 
я сам не знаю — отчего все это,
 
сегодня только боли я открыт,
 
сегодня дружбы я лишен,
 
и я хотел бы
 
с корнем вырвать сердце
 
и под ноги швырнуть его прохожим.
 
Опять зазеленел засохший шип.
 
Сегодня день тоски в моей державе,
 
сегодня грусть мне прострелила грудь
 
свинцом печали.
 
 
 
Что делать?
 
И вот я смерть ищу в чужих руках:
 
оглядываю ласково ножи,
 
приходит мне на память друг-топор,
 
я думаю о колокольнях стройных
 
и о прыжке спокойном в пустоту.
 
 
 
Но почему?! Я этого не знаю…
 
А если б знал, то сердцем написал бы
 
последнее из писем,
 
я сделал бы чернильницу из сердца,
 
источник слов, прощаний и подарков.
 
«Ты остаешься…» — я сказал бы миру.
 
Родился я в одну из скверных лун,
 
и больно мне от боли,
 
которая весомей всех веселий.
 
 
 
Мне руки обескровила любовь —
 
я простирать их больше не могу.
 
Мой рот в усмешке горькой искривлен.
 
Вы видите, как взгляд мой непокорен?!
 
 
 
Чем больше думаю — тем больше я страдаю:
 
каким ножом отсечь мне эту боль?!
 
 
 
Мне кажется: вчера, сегодня, завтра,
 
страдая от всего на свете, сердце
 
похоже на аквариум печальный,
 
на склеп, где умирают соловьи.
 
 
 
Как много сердца!
 
 
 
Хочу я сердце вырвать из груди:
 
я — наделенный сердцем-исполином
 
и оттого — страдающий за всех.
 
 
 
И сам не знаю, почему и как
 
я, что ни день, себе дарую жизнь…
 
 
  
УЛЫБНИТЕСЬ!
 
 
 
Шагаю, довольный: я спасся
 
от змеи с ее многоглавыми куполами,
 
от змеи с чешуею из риз и церковных кубков.
 
С ее хвоста на уста мои горечь стекала, а петли палаческие
 
оплетали и сдавливали мое сердце, преграждая дорогу крови.
 
 
 
Шагаю, удушенный адом и чадом безумных кадил,
 
всем этим глупым церковным великолепием, — улыбнитесь же мне!
 
Улыбнитесь — я иду туда, где извечно находитесь вы,
 
наполняющие снопами и гроздьями пасти тех, кто вас презирает.
 
Вы трудитесь рядом со мной на пашнях, на стройках,
 
у мартенов и в кузницах, — люди, увенчанные коронами пота.
 
 
 
Я от храмов освободился (улыбнитесь же мне!),
 
где питался печалью лампад,
 
заточенный в чаду алтарей,
 
и в горы вернулся, откуда я родом,
 
к виноградникам, чья братская кровь сливается с моей кровью,
 
к вашим сходам — я слеплен из той же глины.
 
Свой голод, и горе, и шрамы свои
 
(недаром же я дружил с топорами и скалами)
 
я сплетаю с голодом вашим и горем, с вашей клейменой плотью.
 
Ибо для того, чтоб осилить наше отчаянье,
 
отчаянье иссеченных плетью быков,
 
мы слиться должны в океан!
 
 
 
Грозные тучи наших орудий
 
для неба карающих рук
 
нужны нам. Уже поблескивают топоры,
 
и серпы из упругого металла,
 
уже погромыхивают кувалды и молоты
 
над головами тех, кто сделал нас
 
вьючными мулами и волами в ярме.
 
Капиталист выпрыгивает из своей свинской роскоши,
 
из-под распутной митры убегает архиепископ,
 
нотариусы и регистраторы собственностей
 
падают, придавленные бунтующими бумагами,
 
священники вспоминают о плоти,
 
а в распахнутой клетке золото-лев
 
превращается в жалкого нищего.
 
 
 
Сноп лучей хочу я увидеть в ваших руках,
 
хочу, чтобы злоба блеснула из-под ваших бровей,
 
это злоба сердце мое заволакивает,
 
когда ощущаю, как голод таранит мои внутренности,
 
когда вижу сестру, зябнущую над корытом,
 
когда вижу мать с ее бесконечным постом,
 
когда вижу ваши несчастья, способные взбунтовать
 
не только людей, а и смиренных ягнят.
 
 
 
Поглядеть бы на землю,
 
удобренную подлою кровью,
 
поглядеть бы на свирепый профиль серпа,
 
когда он примеривается к загривкам!
 
Вот бы на наше место всю эту знать,
 
пусть бы вкусила хотя бы частицу того,
 
что вкушаем мы, голодая,
 
что толкает наши невинные руки
 
к спасительному грабежу, к этому спасительному преступленью!