Испанские поэты XX века

Часть 13 из 154 Информация о книге
* * *
  «Этой смутной порой, когда воздух темнеет…»
 Перевод А. Гелескула
   Этой смутной порой, когда воздух темнеет,
 задыхается сердце и рвется на волю…
 Лег туман, отзвонили, звезда леденеет
 над почтовой каретой семичасовою…
 А закат, колокольня и ветви над домом
 наполняются смыслом забытым и странным,
 словно я заблудился в саду незнакомом,
 как ребенок во сне, и смешался с туманом.
 Развернется карета, застонут вагоны
 и потянутся вдаль… если есть еще дали!..
 Я стою одиноко и завороженно,
 не достигший отчизны паломник печали.
 
 
* * *
  «Холодные радуги в зарослях сада…»
 Перевод А. Гелескула
   Холодные радуги в зарослях сада,
 размокшие листья в затопленной яме,
 и сонный ручей под дождем листопада,
 и черные бабочки над пустырями…
 
  Больная трава на развалинах давних,
 на старых могилах, на мусорных кучах,
 фасады на север и плесень на ставнях,
 агония роз, и доныне пахучих…
 
  Тоска о несбыточном, о непонятном,
 о том, что исчезло, да вряд ли и было,
 и темные знаки на небе закатном,
 и тот, кому горько, и та, что забыла…
 
 
* * *
  «Детство! Луг, колокольня, зеленые ветки…»
 Перевод А. Гелескула
   Детство! Луг, колокольня, зеленые ветки,
 разноцветные стекла высоких террас.
 Как огромная бабочка смутной расцветки,
 вечер ранней весны опускался и гас.
 
  И в саду, золотом от вечернего света,
 птичье пенье росло, чтобы вдруг онеметь,
 а прохладные волны приморского ветра
 доносили из цирка плакучую медь…
 
  И еще до того, как возник безымянно
 и застыл во мне горечью привкус беды,
 я любил, соловьенок, в безлюдье тумана
 затихание мира и голос воды.
 
 
* * *
  «Чем он был изначально, твой напев соловьиный?..»
 Перевод А. Гелескула
   Чем он был изначально, твой напев соловьиный, —
 родником, или розой, или ранней звездою?
 Вспомни, лунная птица, — за какой луговиной
 он поил первоцветы водой золотою?
 
  И твои ль это в небе самоцветные трели?
 Или бог в тебе плачет, что ни миг — сиротливей?
 Или сам не припомнишь, у какого апреля
 ты украл, соловей, свои звезды в разливе?
 
 
* * *
  «Чуть желтеет луна за седой пеленою…»
 Перевод А. Гелескула
   Чуть желтеет луна за седой пеленою,
 и сырой полумрак, как аквариум, зелен.
 В золотистую муть под размытой луною
 призрак сада плывет, как туман из расселин.
 
  И цветы незнакомы, и горечь туманна.
 И что было родного — утрачено снова.
 И бессонный хрусталик в тумане фонтана
 плачет мертвым напевом из мира иного.
 
 
* * *
  «Под ветром растаяла туча сырая…»
 Перевод А. Гелескула
   Под ветром растаяла туча сырая,
 деревья подобны искрящимся кладам,
 и первые птицы вернулись из рая —
 и вырос закат заколдованным садом.
 
  Зажги, о закат, мою душу и тело,
 чтоб сердце, как ты, пламенело и крепло,
 и жарче любило, и ярче горело
 …а ветер забвенья избавит от пепла…
 
 
  ОДИНОКАЯ ЛУНА
 Перевод А. Гелескула
   Отзвучала сирена, и луна все печальней.
 Потянуло с востока дорассветным туманом.
 Лай собак замирает на окраине дальней,
 и весь мир исчезает, потонув в безымянном.
 
  Свет луны разольется по кладбищенским ивам…
 Вспыхнет мох под луною на старинном соборе…
 Заблестят ее слезы в роднике торопливом…
 И земля опустеет. И останется море…
 
 
* * *
  «Что хоронишь ты, птица, в соловьиной гортани?..»
 Перевод А. Гелескула
   Что хоронишь ты, птица, в соловьиной гортани
 и серебряной розой роняешь на плиты?
 Отголосками звона, подобного тайне,
 словно синей гирляндой, сады перевиты.
 
  В одинокой ночи, среди смутных жасминов,
 над садами, над белой метелью июня,
 сердце, полное слез, высоко запрокинув,
 ты кропишь серебром тишину полнолунья.
 
  И другой соловей, у меня в заточенье,
 как во сне к тебе тянется взглядом незрячим…
 Раскрываются окна, врывается пенье —
 и еще одно сердце откликается плачем.
 
  И понять невозможно в серебре и дремоте,
 кто кого окликает в ожидании чуда…
 или, дружные струны, об одном вы поете…
 из-за гроба ваш голос… или он ниоткуда…
 
 
* * *
  «Не знаю, кем она забыта…»
 Перевод П. Грушко
   Не знаю, кем она забыта…
 Подняв ее с травы лесной,
 я ощутил смущенье — словно
 следила женщина за мной…
 
  И в тот же миг поверхность флейты
 покинул пряный аромат —
 осталась память сновиденья,
 благоуханного стократ.
 
  Я заиграл на ней: так странно
 мне подарил певучий звук
 весеннюю зарю, девчушек
 и розами покрытый луг,
 
  нежданную печаль и нежность,
 стеснившую смущеньем грудь,
 как будто беглая улыбка
 спешит во вздохе потонуть…
 
  Грусть и веселье, смех и стоны
 лились, как будто в полусне, —
 так, словно женщина внимала
 неведомо откуда мне…
Перейти к странице:
Предыдущая страница
Следующая страница