Мне нравится, что Вы больны не мной… (сборник)
Смерть Блока я чувствую как вознесение.
Человеческую боль свою глотаю: для него она кончена, не будем и мы думать о ней (отождествлять его с ней). Не хочу его в гробу, хочу его в зорях. (Вытянувшись на той туче!)
Но так как я более человек, чем кто-либо, так как мне дороги все земные приметы (здесь – священные), то нежно прошу Вас: напишите мне правду о его смерти. Здесь дорого всё. В Москве много легенд, отталкиваю. Хочу правды о праведнике.
В. И. Иванову
(1866–1949)
Вячеславу Иванову
1Ты пишешь перстом на песке,А я подошла и читаю.Уже седина на виске.Моя голова – золотая.Как будто в песчаный сугробГлаза мне зарыли живые.Так дети сияющий лобНад Библией клонят впервые.Уж лучше мне камень толочь!Нет, горленкой к воронам в стаю!Над каждой песчинкою – ночь.А я все стою и читаю.2Ты пишешь перстом на песке,А я твоя горленка, Равви!Я первенец твой на листкеТвоих поминаний и здравий.Звеню побрякушками бус,Чтоб ты оглянулся – не слышишь!О Равви, о Равви, боюсь –Читаю не то, что ты пишешь!А сумрак крадется, как тать,Как черная рать роковая.Ты знаешь – чтоб лучше читать –О Равви – глаза закрываю…Ты пишешь перстом на песке…3Не любовницей – любимицейЯ пришла на землю нежную.От рыданий не подыметсяГрудь мальчишая моя.Оттого-то так и нежно мне –– Не вздыхаючи, не млеючи –На малиновой скамеечкеУ подножья твоего.Если я к руке опущеннойРтом прильну – не вздумай хмуриться!Любованье – хлеб насущный мой:Я молитву говорю.Всех кудрей златых – дороже мнеНежный иней индевеющийНад малиновой скамеечкойУ подножья твоего.Головой в колени добрыеУтыкаючись – все думаю:Все ли – до последней – собраныРозы для тебя в саду?Но в одном клянусь: обобраныВсе – до одного! – царевичи –На малиновой скамеечкеУ подножья твоего.А покамест песни пела я,Ты уснул – и вот блаженствую:Самое святое дело мне –Сонные глаза стеречь!– Если б знал ты, как божественноМне дышать – дохнуть не смеючи –На малиновой скамеечкеУ подножья твоего!К. Д. Бальмонту
(1867–1942)
Бальмонту
Пышно и бесстрастно вянутРозы нашего румянца.Лишь камзол теснее стянут:Голодаем как испанцы.Ничего не можем даромВзять – скорее гору сдвинем!И ко всем гордыням старым –Голод: новая гордыня.В вывернутой наизнанкуМантии Врагов НародаУтверждаем всей осанкой:Луковица – и свобода.Жизни ломовое дышлоСпеси не перешибилоСкакуну. Как бы не вышло:– Луковица – и могила.Будет наш ответ у входаВ Рай, под деревцем миндальным:– Царь! На пиршестве народаГолодали – как гидальго!Бальмонту
(К тридцатипятилетию поэтического труда)
Дорогой Бальмонт!
Почему я приветствую тебя на страницах журнала «Своими путями»? Плененность словом, следовательно – смыслом. Что такое своими путями? Тропинкой, вырастающей под ногами и зарастающей по следам: место не хожено – не езжено, не автомобильное шоссе роскоши, не ломовая громыхалка труда, – свой путь, без пути. Беспутный! Вот я и дорвалась до своего любимого слова! Беспутный – ты, Бальмонт, и беспутная – я, все поэты беспутны, – своими путями ходят. Есть такая детская книжка, Бальмонт, какого-то англичанина, я ее никогда не читала, но написать бы ее взялась: – «Кошка, которая гуляла сама по себе». Такая кошка – ты, Бальмонт, и такая кошка – я. Все поэты такие кошки. Но, оставляя кошек и возвращаясь к «Своим путям»:
Пленяют меня в этом названии равно-сильно оба слова, возникающая из них формула. Что́ поэт назовет здесь своим – кроме пути? Что́ сможет, что́ захочет назвать своим, – кроме пути? Все остальное – чужое: «ваше», «ихнее», но путь – мой. Путь – единственная собственность «беспутных»! Единственный возможный для них случай собственности и единственный, вообще, случай, когда собственность – священна: одинокие пути творчества. Таков ты был, Бальмонт, в Советской России, – таким собственником! – один против всех – собственников, тех или иных. (Видишь, как дорого тебе это название!)
И пленяет меня еще, что не «своим», а – «своими», что их мно-ого путей! – как людей, – как страстей. И в этом мы с тобой – братья.
Двое, Бальмонт, побывали в Аиде живыми: бытовой Одиссей и небесный Орфей. Одиссей, помнится, не раз спрашивал дорогу, об Орфее не сказано, доскажу я. Орфея в Аид, на свидание с любимой, привела его тоска: та, что всегда ходит – своими путями! И будь Орфей слеп, как Гомер, он все равно нашел бы Эвридику.
Юбилярам (пошлое слово! заменим его триумфатором) – триумфаторам должно приносить дары, дарю тебе один вечер твоей жизни – пять лет назад – 14-го мая 1920 г. – твой голодный юбилей в московском «Дворце Искусств».
Слушай:
Юбилей Бальмонта
(Запись)
Юбилей Бальмонта во «Дворце Искусств». Речи Вячеслава и Сологуба. Гортанный взволнованный отрывистый значительный – ибо плохо говорит по-русски и выбирает только самое необходимое – привет японочки Инамэ. Бальмонт – как царь на голубом троне-кресле. Цветы, адреса. Сидит, спокойный и не смущенный, на виду у всей залы. Рядом, в меньшем кресле – старый Вячеслав – немножко Magister TINTe [37]. Перед Бальмонтом, примостившись у ног, его «невесточка» – Аля, с маком в руке, как маленький паж, сзади – Мирра, дитя Солнца, сияющая и напружённая, как молодой кентавр, рядом с Миррой – в пышном белом платьице, с розовой атласной сумочкой в черной руке, почти неподвижно пляшет Алина однолетка – дворцовая цыганочка Катя. А рядом с говорящим Вячеславом, почти прильнув к нему – какой-то грязный 15-летний оболтус, у которого непрестанно течет из носу. Чувствую, что вся зала принимает его за сына Вячеслава. («Бедный поэт!» – «Да, дети великих отцов…» – «Хоть бы ему носовой платок завел…» – «Впрочем – поэт, – не замечает!..») – А еще больше чувствую, что этого именно и боится Вячеслав – и не могу – давлюсь от смеха – вгрызаюсь в платок…