Лебединый стан

 Мне выправили этот шаг.
 Недаром, недаром черкесская талья
 И тесный ремённый кушак.
 А зорю заслышу — Отец ты мой родный! —
 Хоть райские — штурмом — врата!
 Как будто нарочно для сумки походной —
 Раскинутых плеч широта.
 Всё может — какой инвалид ошалелый
 Над люлькой мне песенку спел…
 И что-то от этого дня — уцелело:
 Я слово беру — на прицел!
 И так мое сердце над Рэ-сэ-фэ-сэром
 Скрежещет — корми-не корми! —
 Как будто сама я была офицером
 В Октябрьские смертные дни.
Сентябрь 1920
 «Об ушедших — отошедших…» 
 
 Об ушедших — отошедших —
 В горний лагерь перешедших,
 В белый стан тот журавлиный —
 Голубиный — лебединый —
 О тебе, моя высь,
 Говорю, — отзовись!
 О младых дубовых рощах,
 В небо росших — и не взросших,
 Об упавших и не вставших, —
 В вечность перекочевавших, —
 О тебе, наша Честь,
 Воздыхаю — дай весть!
 Каждый вечер, каждый вечер
 Руки вам тяну навстречу.
 Там, в просторах голубиных —
 Сколько у меня любимых!
 Я на красной Руси
 Зажилась — вознеси!
Октябрь 1920
 (Взятие Крыма) 
 
 И страшные мне снятся сны:
 Телега красная,
 За ней — согбенные — моей страны
 Идут сыны.
 Золотокудрого воздев
 Ребенка — матери
 Вопят. На паперти
 На стяг
 Пурпуровый маша рукой беспалой,
 Вопит калека, тряпкой алой
 Горит безногого костыль,
 И красная — до неба — пыль.
 Колеса ржавые скрипят.
 Конь пляшет, взбешенный.
 Все окна флагами кипят.
 Одно — завешено.
Ноябрь 1920
 «Буду выспрашивать воды широкого Дона…» 
 
 Буду выспрашивать воды широкого Дона,
 Буду выспрашивать волны турецкого моря,
 Смуглое солнце, что в каждом бою им светило,
 Гулкие выси, где ворон, насытившись, дремлет.
 Скажет мне Дон: — Не видал я таких загорелых!
 Скажет мне море: — Всех слез моих плакать — не хватит!
 Солнце в ладони уйдет, и прокаркает ворон:
 Трижды сто лет живу — кости не видел белее!
 Я журавлем полечу по казачьим станицам:
 Плачут! — дорожную пыль допрошу: провожает!
 Машет ковыль-трава вслед, распушила султаны.
 Красен, ох, красен кизиль на горбу Перекопа!
 Всех допрошу: тех, кто с миром в ту лютую пору
 В люльке мотались
 Череп в камнях — и тому не уйти от допросу:
 Белый поход, ты нашел своего летописца.
Ноябрь 1920
 «Ox, грибок ты мой, грибочек, белый груздь!..» 
 
 Ox, грибок ты мой, грибочек, белый груздь!
 То шатаясь причитает в поле — Русь.
 Помогите — на ногах нетверда!
 Затуманила меня кровь-руда!
 И справа и слева
 Кровавые зевы,
 И каждая рана:
 — Мама!
 И только и это
 И внятно мне, пьяной,
 Из чрева — и в чрево:
 — Мама!
 Все рядком лежат —
 Не развесть межой.
 Поглядеть: солдат.
 Где свой, где чужой?
 Белый был — красным стал:
 Кровь обагрила.
 Красным был — белый стал:
 Смерть побелила.
 — Кто ты? — белый? — не пойму! — привстань!
 Аль у красных пропадал? — Ря — азань.
 И справа и слева
 И сзади и прямо
 И красный и белый:
 — Мама!