Пейзаж души: «Поэзия гор и вод»
А вот что было на десятый день девятой луны
На склон горы взобрался я вчераИ вновь иду туда с вином в кувшине.Хрисанфы грустны с самого утра —В Чунъян топтали их, потопчут ныне.762 г. (или 763 г.)
Стихотворение написано на следующий день после «В девятый день [девятой луны] выпиваю на Драконьей горе».
Выпьем!
Вы видели, как Желтая река с Небес стекалаИ безвозвратно исчезала в море?Вы видели в больших дворцах власы в зерцалах? —С утра черны, а к ночи в снег их превращало горе.Бери от жизни все, что радостно и мило,Да не скудеет тот бокал, что обращен к луне!Растрачу все, чем Небо одарило.Что тысяча монет! — Опять придут ко мне.Бычка прирежем, запечем барашка,Три сотни — разом! — опрокинем чаши.Ах, мудрый Цэнь, ученый брат Даньцю,Давайте выпьем-ка и вновь осушим!Ко мне склоните ваши уши,И я вам песенку спою.Что нам дворцы, где яств полны столы?!Пусть трезвость к нам, хмельным, и не придет.Мудрец всегда мирские отвергал дары,Стяжает славу только тот, кто пьет!Как Цао Чжи в пирах Беседки умиленьяС вином за десять тысяч — это наслажденье!Ты думаешь, трактирщик, денег нет?Друзей я не оставлю без вина.Возьми-ка дорогого скакунаИ шубу в тысячу монет,Пошли слугу ко мне за ними — и налей полней,Чтоб скорбь тысячелетнюю избыть в душе моей.736 г., осень, близ Лояна в горах над Хуанхэ (или 734 в горах Сун в Хэнани)
В любой хронологии это — визит вместе с Цэнь Сюнем к давнему другу мудрому даосу Юань Даньцю, когда они переживают неудачу посещения поэтом столицы Чанъань.
Ли Бо взял за основу короткую древнюю песню в жанре юэфу, однако, значительно расширив ее, вложил туда, помимо питейных мотивов (упоминание о древнем поэте-императоре Цао Чжи и его знаменитом пире в Беседка умиленья, павильоне в окрестностях Лояна, описанном в стихотворении Цао Чжи) личные переживания по поводу краткости жизни и невозможности применить данные Небом таланты.
С Юань Даньцю Ли Бо познакомился еще в 720-х годах (по версии в беллетризованной биографии — в 720 г. на башне Саньхуа в Чэнду, которую Ли Бо описал в раннем стихотворении «Поднимаюсь на башню Саньхуа в Парчовом граде»).
Подношу стихи, прощаясь в Гуанлине
За вазу дали мне вино на диво,Но возвращаться надо все равно.Коней стреножим под плакучей ивойИ у обочины допьем вино.Над морем встали горы голубые,За краем неба — бирюза воды…Простимся, возбужденные, хмельные,Хотя и нет в том никакой нужды.726 г.
Пью и пою
Жил Чисун на Цветике Златом,Ань Цишэн — на острове Пэнлае.Эти люди древности святой,Оперившись, где теперь летают?Лишь мгновенье вспышки — жизнь моя,И другие времена настанут,Неизменны Небо и Земля,Человек дряхлеет постоянно.Есть ли смысл — желания таить?Взять бокал — и из него не пить?748 г.
Не столь уж частый мотив такого противопоставления земного и небесного, в котором сквозит горькая ирония в адрес Неба с неизвестно куда девшимися святыми Чисуном (Чисун-цзы) с горы Золотой цветок (в пров. Чжэцзян, севернее г. Цзиньхуа), Ань Цишэном, удалившимся от пригласившего его к себе императора Цинь Шихуана на мифический остров Пэнлай, и вообще всеми Оперившимися — людьми, ставшими бессмертными святыми (взлетев в небо, они постепенно обрастают перьями).
Сянъянская песнь
Солнце к ночи прячется в горах,Кто-то там без шапки спит в кустах —Ну, веселье для сянъянской ребятни,Все горланят «Ах, копытца медные».Не смеяться над почтенным кто бы смог?Распластался, точно глиняный комок.Ай да чарка — желтый попугай!В день по триста опрокидывай!И за век — за тридцать тысяч днейДаже волны станут зеленей,Виноградным вдруг покажутся вином,Сусло сладкое поднимется холмом.Я на девку обменяю скакуна,Замурлычет песенку, хмельна,На телеге — чайничек вина,Флейта с дудкой убеждают пить до дна.Чем вздыхать над незадавшейся судьбой,Опрокинь-ка ты кувшинчик под луной.Посмотри на старый памятник Ян Ху —Черепашка раскололась, весь во мху.Стоит ли слезинки здесь ронять?Стоит ли здесь душу омрачать?Ветер и луна всегда с тобой —Хоть ты рухни яшмовой горой.Молодецкий ковшик для винца —Ты с Ли Бо до самого конца.Скрылась Тучка княжеских утехНа восток давно поток утек…733 г.
Анакреонтический гимн, созданный в период, когда Ли Бо покидает Шу, путешествует, женится, заводит дом под г. Аньлу (совр. пров. Хубэй) и хижину в горах в 60 ли от дома. С г. Сянъян (к югу от Аньлу) связана история о посадском начальнике Шань Цзяне, что любил там погулять и, захмелев, засыпал в кустах без шапки, что считалось непристойным. Ли Бо не осуждает его и присовокупляет другой легендарный эпизод с неким Чжэн Сюанем, который в день мог выпить триста чаш. Над незадачливой судьбой вздыхал живший еще до рубежа новой эры Ли Сы, сначала возвысившийся, а затем по навету казненный. Кутиле Ян Ху поставили памятник, но каменная черепаха у подножия, символизировавая долгую жизнь, раскололась. Лишь ветер и луна тебя не покинут, хоть ты рухни яшмовой горой, как шутили про весельчака Хуэй Кана. Реки утекают, тучек и дождя, как именовались любострастные княжьи утехи в оде древнего поэта, давно уже нет. Лишь «молодецкий ковшик», что изготовляли умельцы в Юйчжане, не изменит Ли Бо.
«Уйду в туман Пэнлайский на восток!»
Пейзажная лирика Ли Бо — это не столько то, что он видит, сколько то, что чувствует. И потому среди реальных «гор и вод» у него летают фантастические птицы, из тумана сновидения проявляется остров бессмертных Пэнлай, а сам он, набросив на себя вечернюю зарю, в порыве левитации возносится на Девятое Небо к самому Верховному Владыке. В этом разделе как раз и собраны такие мистические пейзажи, одухотворенные чувством поэта и тем самым становящиеся его реальностью.