Пейзаж души: «Поэзия гор и вод»

  
За вином вопрошаю луну (по просьбе старого друга Цзя Чуня)
 
 
 
А луна в небесах-то когда появилась? —
 
Вот о чем я спрошу, отставляя бокал.
 
Всех манящее, нам недоступно светило,
 
Неотрывно глядящее издалека.
 
Над дворцом киноварным блестящим зерцалом
 
Зависает, раздвинув заслон облаков,
 
Тот, кто видел, как ты из пучины вставало,
 
Не поверит, что к утру сокроешься вновь.
 
Белый заяц толчет там бессмертия Зелье.
 
Осень… Снова весна… Но Чан-э все одна.
 
Где луна, на которую предки смотрели?
 
Вот она: им светила — и смотрит на нас.
 
Мы приходим, уходим, как воды в движенье,
 
Каждый видит луну, что вот так же ясна.
 
Пусть же в час возлиянья и в час песнопенья
 
В золотистых бокалах искрится луна!
 
 
 
744 г.
 
Философские размышления поэта об уходящем времени Земли и нескончаемом Времени Неба, о конечности человека и вечности Луны, на которой мифический Белый заяц не останавливаясь толчет снадобье бессмертия, где томится в одиночестве Чан-э, жена стрелка Хоу И, укравшая у мужа снадобье бессмертия, которым его даровали за то, что своими стрелами сбил лишние девять солнц, грозившие спалить Землю, и в наказанье обреченная вековать на пустынной Луне. В свете вечной Луны нежится даже «Сын Солнца» в своем Киноварном дворце.
Личность адресата стихотворения (Цзя Чунь) комментаторами не установлена, и в других стихотворениях Ли Бо он не упоминается.
  
В одиночестве пью вино
 
 
 
Ведь даже травы по весне растут
 
Наперебой у Яшмовой палаты,
 
А мне ветра весны тоску несут,
 
И сединой виски мои объяты.
 
Со мной в компании лишь только тень,
 
Хмельная песня в рощи улетает.
 
О чем шумите, сосны, целый день?
 
По ком тут ветер меж ветвей рыдает?
 
Взошла луна, и я пустился в пляс,
 
Запел, на цинь перебирая струны.
 
Кувшин вина меня один лишь спас,
 
Не то заполнился б тоской угрюмой.
 
 
 
737 г.
 
В своем доме в Аньлу поэт грустит о неосуществленности замыслов приближения к государю (Яшмовая палата — церемониальный зал с таким названием существовал при Ханьской династии, здесь это — метоним Академии Ханьлинь, о которой мечтал Ли Бо, но в которой разочаровался, когда все-таки был в нее введен).
  
Весенним днем в одиночестве пью вино
 
1
 
 
Восточный ветр весны летит, душист,
 
Напоены весною ручейки,
 
Ложится солнца луч на каждый лист,
 
И в воздухе порхают лепестки.
 
В гнездовьях стаи птиц всегда живут,
 
Приветит тучку опустевший склон:
 
Всем есть где преклонить свою главу,
 
Лишь я для одиночества рожден.
 
И потому я под луной готов
 
Хмельные песни петь среди цветов.
 
 
2
 
 
Лелея мысль о Пурпурной Заре,
 
О бытии на дальних берегах,
 
С вином в руке я на пустой горе
 
Забудусь на мгновение в мечтах.
 
Перебирая струны под сосной,
 
Смотрю на отдаленные хребты,
 
В закате тучка скрылась за горой,
 
Исчезли птицы в мраке пустоты…
 
Да только этот дивный край, боюсь,
 
Осенняя к утру объемлет грусть.
 
 
 
737 г.
 
Те же горькие мысли обуревают поэта в своем доме в Аньлу, весенняя живость возвращается к природным существам, никто не одинок, кроме самого поэта, ибо в этом мире он чужак, и ему остается лишь грезить о Пурпурной Заре и дальних берегах (метонимы отшельничества и бессмертия, достигаемого даоскими святыми).
  
Жду не дождусь вина
 
 
 
Кувшин обвязан шелка лентой черной,
 
Не медли, парень, поскорей налей.
 
Кивают мне цветы со склонов горных —
 
Настало время чаше быть полней.
 
Так выпью у окна в закатном свете,
 
Ко мне заглянет иволга опять.
 
Хмельной гуляка и весенний ветер —
 
Друг другу мы окажемся под стать.
 
Праздник Девятого дня
 
Ну, что за дивный облачный денек!
 
Чисты ручьи в сияющих горах,
 
В кувшине зелье — что зари глоток,
 
Настоянный на желтых лепестках.
 
На камнях, соснах — седина веков,
 
Поднялся ветер, загудел струной,
 
Взгляну в фиал — и на душе легко,
 
И усмехаюсь над самим собой.
 
Сбил ветер шляпу. Я хмелен совсем.
 
Мир — пуст. Так песней помяну друзей.
 
 
 
753 г.
 
Во время поездки по Южной Вань Ли Бо в Девятый день [девятой луны], один из осенних праздников (Чунъян), когда было принято подниматься на склоны гор и устраивать пикник среди диких желтых хризантем и кустарников кизила, пить вино, настоянное на лепестках хризантем, и вспоминать далеких друзей и родных, поднялся, одинокий, на одну из гор уезда Данту (возможно, Драконью, о которой он пишет в следующих стихах, датированных, правда, более поздним периодом).
 Желтые лепестки: по обычаю, в чашу с вином бросали лепестки желтых хризантем, и поэт воспринимает это как Зари глоток — напиток святых бессмертных. Шальной ветер сбил шляпу— совсем как у некоего Мэн Цзя, о котором упоминается в старинной книге «Цзинь шу», и в в подтексте этого сюжета сквозит горечь разлуки с друзьями и одиночества.
  
В день Девятый я пил на Драконьей горе
 
 
 
Я в праздник пил на Голове Дракона,
 
Хрисанфы над изгнанником смеялись,
 
Сбил ветер шляпу и погнал по склону,
 
А я плясал, ловя луны сиянье.
 
 
 
762 г. (или 763 г.), осень
 
Проф. Ань Ци считает, что, вопреки общепринятому мнению, Ли Бо умер не в 762 г., а в 763 г. после продолжительной болезни в доме дяди Ли Яньбина в Данту, и многие исследователи согласны с этой версией, даже «Большой словарь Ли Бо» (1995, с.119) под ред. Юй Сяньхао, профессора Нанкинского педуниверситета, крупнейшего специалиста по танской поэзии, председателя Общества изучения Ли Бо).
В любом случае это — осень, печаль, обычно сопровождавшая поэта в это время года, и осенний праздник на Драконьей горе (к югу от города Данту, совр. пров. Аньхуэй; другое название — Гора Головы дракона) он проводит в одиночестве, горько именуя себя Изгнанником.