Любовная лирика классических поэтов Востока

У Пир Султана Абдала (XVI век) — поэта-мятежника, участника народных антифеодальных восстаний — немало стихов, полных справедливого гнева, призывов к борьбе против султанской тирании. Полная опасностей жизнь повстанца отразилась и в его любовных стихах, многие из которых стали ашыкскими песнями. Да и сам Пир Султан Абдал был вольнодумным ашыком. Наиболее характерный мотив его лирики — прощание с любимой навсегда, последняя встреча перед неизбежной гибелью. Во многих стихах поражает острота пророческого видения своей кончины (Пир Султан Абдал был схвачен и казнен за участие в восстании) и столь же острое, пронзительное переживание выпадавших на долю певца кратких часов счастья:
 
 
Смертью казни Пир Султана, палач!
 
Крепко он любит, не знает удач.
 
Милая, мы расстаемся, не плачь,
 
Ты меня помни, а я не забуду!
 
 
Замечательный южноанатолийский ашык XVII века Караджаоглан (1606–1679) славился своими любовными похождениями и о них слагал песни, подлинно народные, непосредственные и озорные. Героиня стихов Караджаоглана — деревенская красавица родом из простой семьи, живущей крестьянским трудом. Нехитрый быт, хорошо знакомая поэту природная и житейская среда — вот естественный фон, на котором развертываются рассказы о свиданиях и разлуке, об удачах и разочарованиях, о наслаждениях и невзгодах, выпадающих на долю влюбленных.
К XVII веку Османское государство, как это случается рано или поздно с деспотическими империями, стало приходить в упадок. Потеря былого могущества, медленное, но неуклонное загнивание огромного феодально-милитаристского организма отозвались и в поэзии — обесценением официозных панегириков, расцветом стихотворной сатиры. Изменилась и любовная лирика: Юсуф Наби (1642–1712) создал стихи, в которых отказался от традиционно утрированного изображения чувств, от чрезмерной идеализации лирических героев, от всякой интимной риторики. Поэтическая речь Наби подчеркнуто ясна и слегка насмешлива, насыщена тонкими наблюдениями над собой, серьезными раздумьями о любимой, страстью откровенной и глубоко личной.
Место действия любовных песен Ахмеда Недима (1681–1730) — родина поэта, Стамбул. Недим изображает столицу Турции, как рай для гедонистов, город весельчаков, прожигающих жизнь в садах загородного дворца, «золотого Садабада». Цветение жизни, весна, предвещающая удачу в любви, — излюбленный мотив поэта. Мажорна тональность лирики Недима, его стихи — призывы наслаждаться молодостью и любовью, обращенные к стамбульским красавицам, — легки и музыкальны, они естественно вошли в песенно-романсовую стихию турецких городов XVIII века.
* * *
«Говорите только о любви, все остальное — преступление» — этот призыв Луи Арагона вновь припомнился мне. Старые восточные поэты так и поступали — душа их была чиста, и совесть незапятнанна. Зачастую для них говорить о любви значило совершать подвиг.
Тысячу триста лет назад Маджнун писал: «Только любящий достоин человеком называться». Так оно и осталось вопреки любым попыткам лишить человека любви, отобрать у него человеческую суть, превратить его в зверя или в робота, в муравья или в винтик — в существо без памяти и воли, без достоинства и прав.
Несмотря ни на что, по-прежнему на языках мира, новых и старых, продолжают звучать речи влюбленных, увековеченные поэтами. И «обидный призрак нелюбви», от которого предостерегал Пастернак, рассеивается и исчезает, как и положено призраку.
Истинная любовь побеждает страх, сказал древний мудрец. Настоящие стихи о любви, старинные и современные, восточные и западные, помогают нам жить смело, чувствовать и мыслить свободно, верить искренне, смотреть в будущее с надеждой.
Михаил Курганцев
  
С арабского
 
  
Имруулькайс
 
(ок. 500–540)
1—4. Переводы Н. Стефановича; 5–6. Переводы А. Ревича; 7–9. Переводы В. Гончарова
1
 
 
Узнал я сегодня так много печали и зла —
 
Я вспомнил о милой, о той, что навеки ушла.
 
 
 
Сулейма сказала: «В разлуке суровой и длинной
 
Ты стал стариком — голова совершенно бела.
 
 
 
Теперь с бахромой я сравнила бы эти седины,
 
Что серыми клочьями мрачно свисают с чела…».
 
 
 
А прежде когда-то мне гор покорялись вершины,
 
Доступные только могучей отваге орла.
 
 
2
 
 
Нам быть соседями — друзьями стать могли б:
 
Мне тоже здесь лежать, пока стоит Асиб.
 
 
 
Я в мире одинок, как ты — во мраке гроба…
 
Соседка милая, мы здесь чужие оба.
 
 
 
Соседка, не вернуть промчавшееся мимо,
 
И надвигается конец неотвратимо.
 
 
 
Всю землю родиной считает человек —
 
Изгнанник только тот, кто в ней зарыт навек.
 
 
3
 
 
Нет, больше не могу, терпенье истощилось,
 
В душе моей тоска и горькая унылость.
 
 
 
Бессмысленные дни, безрадостные ночи,
 
А счастье — что еще случайней и короче?
 
 
 
О край, где был укрыт я от беды и бури, —
 
Те ночи у пруда прекрасней, чем Укури.
 
 
 
У нежных девушек вино я утром пью, —
 
Но разве не они сгубили жизнь мою?
 
 
 
И все ж от влажных губ никак не оторвусь —
 
В них терпкого вина неповторимый вкус.
 
 
 
О, этот аромат медовый, горьковатый!
 
О, стройность антилоп, величье древних статуй!
 
 
 
Как будто ветерка дыханье молодое
 
Внезапно принесло душистый дым алоэ.
 
 
 
Как будто пряное я пью вино из чаши,
 
Что из далеких стран привозят в земли наши.
 
 
 
Но в чаше я с водой вино свое смешал,
 
С потоком, что течет с крутых, высоких скал,
 
 
 
Со струями, с ничем не замутненной
 
Прозрачной влагою, душистой и студеной.
 
 
4
 
 
Прохладу уст ее, жемчужин светлый ряд
 
Овеял диких трав и меда аромат —
 
Так ночь весенняя порой благоухает,
 
Когда на небесах узоры звезд горят…
 
 
5
 
 
Друзья, мимо дома прекрасной Умм Джýндаб пройдем,
 
Молю — утолите страдание в сердце моем.
 
 
 
Ну, сделайте милость, немного меня обождите,
 
И час проведу я с прекрасной Умм Джундаб вдвоем.
 
 
 
Вы знаете сами, не надобно ей благовоний,
 
К жилью приближаясь, ее аромат узнаем.
 
 
 
Она всех красавиц затмила и ласкова нравом….
 
Вы знаете сами, к чему тосковать вам о нем?
 
 
 
Когда же увижу ее? Если б знать мне в разлуке
 
О том, что верна, что о суженом помнит своем!
 
 
 
Быть может, Умм Джундаб наслушалась вздорных наветов
 
И нашу любовь мы уже никогда не вернем?
 
 
 
Испытано мною, что значит с ней год не встречаться:
 
Расстанься на месяц — и то пожалеешь потом.
 
 
 
Она мне сказала: «Ну чем ты еще недоволен?
 
Ведь я, не переча, тебе потакаю во всем».
 
 
 
Себе говорю я: ты видишь цепочку верблюдов,
 
Идущих меж скалами йеменским горным путем?
 
 
 
Сидят в паланкинах красавицы в алых одеждах,
 
Их плечи прикрыты зеленым, как пальма, плащом.
 
 
 
Ты видишь те два каравана в долине близ Мекки?
 
Другому отсюда их не различить нипочем.
 
 
 
К оазису первый свернул, а второй устремился
 
К нагорию Кабкаб, а дальше уже окоем.
 
 
 
Из глаз моих слезы текут, так вода из колодца
 
По желобу льется, по камню струится ручьем.
 
 
 
А ведь предо мной никогда не бахвалился слабый,
 
Не мог побежденный ко мне прикоснуться мечом.
 
 
 
Влюбленному весть принесет о далекой любимой
 
Лишь странник бывалый, кочующий ночью и днем
 
 
 
На белой верблюдице, схожей, и цветом и нравом,
 
И резвостью ног с молодым белошерстным ослом,
 
 
 
Пустынником диким, который вопит на рассвете,
 
Совсем как певец, голосящий вовсю под хмельком.
 
 
 
Она, словно вольный осел, в глухомани пасется,
 
Потом к водопою бежит без тропы напролом,
 
 
 
Туда, где долина цветет, где высоки деревья,
 
Где скот не пасут, где легко повстречаться с врагом.
 
 
 
Испытанный странник пускается в путь до рассвета,
 
Когда еще росы блестят на ковре луговом.