Любовная лирика классических поэтов Востока

17
 
 
Лишь следы на песке да шатер обветшалый —
 
Место жизни пустыней безжизненной стало.
 
 
 
Встань у ветхих шатров и в немом удивленье
 
Узнавай их — свои незабвенные тени.
 
 
 
Здесь со щек твоих мог собирать я когда-то,
 
Как с душистых лужаек, весны ароматы.
 
 
 
Просверкав, ты ушла, как в засушье зарница,
 
Не даруя дождя, не давая напиться.
 
 
 
«Да, — был вздох мне в ответ, — здесь под ивою гибкой
 
Ты ловил стрелы молний — сверканье улыбки.
 
 
 
А теперь на пустых обезлюдевших склонах
 
Жгут, как молнии, гребни камней раскаленных.
 
 
 
В чем вина этих мест? Только время виною
 
В том, что стало с шатрами, с тобою и мною».
 
 
 
И тогда я смирился и стихнул, прощая
 
Боль мою омертвелому этому краю.
 
 
 
И спросил, увидав, что лежат ее земли
 
Там, где ветры скрестились, просторы объемля:
 
 
 
«О, поведай, что ветры тебе рассказали?».
 
«Там, — сказала она, — где пустынные дали,
 
 
 
Средь бесплодных равнин на песчаниках диких
 
Есть шатры нестареющих дев солнцеликих».
 
 
18
 
 
О, светлые девы, мелькнувшие сердцу мгновенно!
 
Они мне сияли в пути у Каабы священной.
 
 
 
Паломник, бредущий за их ускользающей тенью,
 
Вдохни аромат их, вдохни красоты дуновенье.
 
 
 
Во тьме бездорожий мерцает в груди моей пламя.
 
Я путь освещаю горящими их именами.
 
 
 
А если бреду в караване их, черною ночью
 
Полдневное солнце я на небе вижу воочью.
 
 
 
Одну из небесных подруг мои песни воспели —
 
О, блеск ослепительный, стройность и гибкость газели!
 
 
 
Ничто на земле состязанья не выдержит с нею —
 
Поникнет газель, и звезда устыдится, бледнея.
 
 
 
Во лбу ее — солнце, ночь дремлет в косе ее длинной.
 
О солнце и ночь, вы слились в ее образ единый!
 
 
 
Я с ней — и в ночи мне сияет светило дневное,
 
А мрак ее кос укрывает от жгучего зноя.
 
 
19
 
 
Я откликаюсь каждой птице
 
На песню скорби, песню горя.
 
 
 
Пока напев тоскливый длится,
 
Душа ему слезами вторит.
 
 
 
И порывается, тоскуя,
 
Сказать певице сиротливой:
 
 
 
«Ты знаешь ту, кого люблю я?
 
Тебе о ней сказали ивы?».
 
 
  
С персидского
 
  
Рудаки
 
(ок. 860–941)
1—17. Переводы С. Липкина; 18–29. Переводы В. Левика
1
Стихи о старости
 
 
Все зубы выпали мои, и понял я впервые,
 
Что были прежде у меня светильники живые.
 
 
 
То были слитки серебра, и перлы, и кораллы,
 
То были звезды на заре и капли дождевые.
 
 
 
Все зубы выпали мои. Откуда же злосчастье?
 
Быть может, мне нанес Сатурн удары роковые?
 
 
 
О нет, не виноват Сатурн. А кто? Тебе отвечу:
 
То сделал бог, и таковы законы вековые.
 
 
 
Так мир устроен, чей удел — вращенье и круженье,
 
Подвижно время, как родник, как струи водяные.
 
 
 
Что ныне снадобьем слывет, то завтра станет ядом,
 
И что ж? Лекарством этот яд опять сочтут больные.
 
 
 
Ты видишь: время старит все, что нам казалось новым.
 
Но время также молодит деяния былые.
 
 
 
Да, превратились цветники в безлюдные пустыни,
 
Но и пустыни расцвели, как цветники густые.
 
 
 
Ты знаешь ли, моя любовь, чьи кудри, словно мускус,
 
О том, каким твой пленник был во времена иные?
 
 
 
Теперь чаруешь ты его прелестными кудрями, —
 
Ты кудри видела его в те годы молодые?
 
 
 
Прошли те дни, когда свежи, упруги были щеки,
 
Прошли, исчезли эти дни — и кудри смоляные.
 
 
 
Прошли те дни, когда он был желанным, милым гостем,
 
Он, видно, слишком дорог был — взамен пришли другие.
 
 
 
Толпа красавиц на него смотрела с изумленьем,
 
И самого его влекли их чары колдовские.
 
 
 
Прошли те дни, когда он был беспечен, весел, счастлив,
 
Он радости большие знал, печали — небольшие.
 
 
 
Деньгами всюду он сорил, тюрчанке с нежной грудью
 
Он в этом городе дарил дирхемы золотые.
 
 
 
Желали насладиться с ним прекрасные рабыни,
 
Спешили, крадучись, к нему тайком в часы ночные,
 
 
 
Затем, что опасались днем являться на свиданье, —
 
Хозяева страшили их, темницы городские!
 
 
 
Что было трудным для других, легко мне доставалось, —
 
Прелестный лик, и стройный стан, и вина дорогие.
 
 
 
Я сердце превратил свое в сокровищницу песен,
 
Моя печать, мое тавро — мои стихи простые.
 
 
 
Я сердце превратил свое в ристалище веселья,
 
Не знал я, что такое грусть, томления пустые.
 
 
 
Я в мягкий шелк преображал горячими стихами
 
Окаменевшие сердца, холодные и злые.
 
 
 
Теперь стихи мои живут во всех чертогах царских,
 
В моих стихах цари живут, дела их боевые.
 
 
 
Мой слух всегда был обращен к великим словотворцам,
 
Мой взор красавицы влекли, шалуньи озорные.
 
 
 
Забот не знал я о жене, о детях, о семействе,
 
Я вольно жил, я не слыхал про тяготы такие.
 
 
 
О если б, милая, меня ты видела в те годы,
 
А не теперь, когда я стар и дни пришли плохие,
 
 
 
Тогда звенел я соловьем, слагая песнопенья,
 
Тогда я гордо обходил пути, края земные.
 
 
 
Тогда я был слугой царям и многим — близким другом.
 
Теперь я растерял друзей, вокруг — одни чужие.
 
 
 
Заслушивался Хорасан твореньями поэта,
 
Их переписывал весь мир, чужие и родные.
 
 
 
Куда бы я ни приходил в жилища благородных,
 
Я всюду яства находил и кошели тугие.
 
 
 
Мне сорок тысяч подарил властитель Хорасана,
 
Пять тысяч дал эмир Макан, — даренья недурные.
 
 
 
У слуг царя, по мелочам, набрал я восемь тысяч.
 
Счастливый, песни я слагал правдивые, прямые.
 
 
 
Лишь должное воздал эмир мне щедростью подобной,
 
А слуги, следуя царю, раскрыли кладовые.
 
 
 
И тем и этим я владел в блестящий век Саманов,
 
От них — величье, и добро, и радости мирские.
 
 
 
Но изменились времена, и сам я изменился,
 
Дай посох: с посохом, с сумой должны брести седые.