Любовная лирика классических поэтов Востока

12
 
 
Луноликие скрылись в своих паланкинах.
 
Чуть качаясь, плывут у верблюдов на спинах.
 
 
 
Там за легкой завесой от взоров укрыты
 
Белый мрамор плеча, и уста, и ланиты.
 
 
 
Паланкины уходят, плывут караваны,
 
Обещанья вернуться — пустые обманы.
 
 
 
Вот махнула рукой, обнажая запястье,
 
Гроздь перстов уронив… Я пьянею от страсти!
 
 
 
И свернула к Садиру, вдали пропадая,
 
И о скорой могиле взмолился тогда я.
 
 
 
Но внезапно вернулась она и спросила:
 
«Неужель одного тебя примет могила?».
 
 
 
О голубка, дрожит в твоем голосе мука!
 
Как тебя ворковать заставляет разлука!
 
 
 
Как исходишься ты в этих жалобных стонах,
 
Отбирая и сон и покой у влюбленных!
 
 
 
Как ты к смерти зовешь… О, помедли, не надо!
 
Может, утренний ветер повеет прохладой,
 
 
 
Может, облако с гор разольется над сушей
 
И дождем напоит воспаленные души.
 
 
 
Дай пожить хоть немного, чтоб в ясные ночи
 
Стали зорки, как звезды, неспящие очи;
 
 
 
Чтобы дух, пробужденный в немое мгновенье,
 
Вместе с молнией вспыхнул бы в новом прозренье.
 
 
 
Благо тихому сну, нам дающему силу!
 
Нет, не надо душе торопиться в могилу.
 
 
 
Смерть, довольно добычи ушло в твои сети, —
 
Пусть улыбкою доброй любовь нам ответит.
 
 
 
О, любовь! О таинственный ветер весенний!
 
Ты поишь нас вином глубины и забвенья,
 
 
 
Сердце к свету ведя в благовонье степное,
 
Тихо шепчешься с солнцем, щебечешь с луною…
 
 
13
 
 
В обители святой, в просторах Зу-Салама,
 
В бессчетных обликах изваяна газель.
 
Я вижу сонмы звезд, служу во многих храмах
 
И сторожу луга бесчисленных земель.
 
 
 
Я древний звездочет, пастух степей, я — инок.
 
И всех троих люблю, и все они — одно.
 
О, не хули меня, мой друг, перед единой,
 
Которой все и всех вместить в себе дано.
 
 
 
У солнца блеск ее, и стройность у газели,
 
У мраморных богинь — белеющая грудь.
 
Ее одежду взяв, луга зазеленели
 
И пестрые цветы смогли в лучах сверкнуть.
 
 
 
Весна — дыханье той, невидимо великой.
 
А проблеск молний — свет единственного лика.
 
 
14
 
 
О, ответь мне, лужайка, укрытая в скалах, —
 
Чья улыбка в покое твоем просверкала?
 
 
 
Чьи шатры под твоею раскинулись тенью?
 
Кто расслышал твой зов и затих на мгновенье?
 
 
 
Ты, над кем беззакатное золото брезжит,
 
Так свежа, что в росе не нуждаешься свежей.
 
 
 
Бурным ливнем тебе омываться не надо, —
 
В зной и в засуху вся ты — родник и прохлада, —
 
 
 
Так тениста, что тени не просишь у склона,
 
Как корзина с плодами, полна, благовонна,
 
 
 
И тиха до того, что блаженные уши
 
Каравана не слышат и криков пастушьих.
 
 
15
 
 
Ранним утром смятенье в долине Акик.
 
Там седлают верблюдов, там гомон и крик.
 
 
 
Долог путь по ущельям глубоким и скалам
 
К неприступной вершине сверкающей Алам.
 
 
 
Даже сокол не сможет добраться туда,
 
Только белый орел долетит до гнезда.
 
 
 
И замрет на узорчатом гребне вершины,
 
Как в развалинах замка на башне старинной.
 
 
 
Там на камне седом прочитаешь строку:
 
«Кто разделит с влюбленным огонь и тоску?».
 
 
 
О забросивший к звездам души своей пламя,
 
Ты затоптан, как угль, у нее под ногами.
 
 
 
О познавший крыла дерзновенного взмах,
 
Ты не в силах привстать, утопая в слезах,
 
 
 
И, живущий в горах, над орлиным гнездовьем,
 
Ты в пыли распростерт и раздавлен любовью.
 
 
 
Вы, уснувшие в тихой долине Акик,
 
Вы, нашедшие вечности чистый родник,
 
 
 
Вы, бредущие к водам живым вереницей,
 
Чтобы жажду забыть, чтоб навеки напиться!
 
 
 
О, очнитесь скорей! О, придите сюда!
 
Помогите! Меня поразила беда
 
 
 
В стройном облике девы, чей голос и взор
 
Застигают врасплох, как набег среди гор.
 
 
 
Запах мускуса легкий едва уловим,
 
Вся она — точно ветка под ветром хмельным;
 
 
 
Словно кокон — плывущая линия стана,
 
Бедра — будто холмы на равнине песчаной.
 
 
 
О, хулитель, над сердцем моим не злословь!
 
Друг, уйми свой укор, не брани за любовь.
 
 
 
Лишь рыданьями только могу отвечать я
 
На упреки друзей и на вражьи проклятья.
 
 
 
Точно в плащ, я в печаль завернулся свою.
 
Пью любовь по утрам, слезы вечером пью.
 
 
16
 
 
О, смерть и горе сердцу моему!
 
О радость духа, о бесценный дар! —
 
В груди моей живет полдневный жар,
 
В душе — луна, рассеявшая тьму.
 
 
 
О мускус! Ветка свежая моя!
 
Что благовонней в мире, что свежей?
 
Нектар сладчайший — радость жизни всей
 
С любимых уст твоих впиваю я.
 
 
 
О, луны щек, блеснувшие на миг
 
Из-под шелков нависшей темноты!
 
Нас ослепить собой боишься ты
 
И потому не открываешь лик.
 
 
 
Ты — солнце утра, молодой побег,
 
Хранимый сердцем трепетным моим.
 
Я напою тебя дождем живым,
 
Водою светлой самых чистых рек.
 
 
 
И ты взойдешь, как чудо для очей.
 
Увянешь — смерть для сердца моего.
 
Я в золото влюбился оттого,
 
Что ты в венце из золотых кудрей.
 
 
 
И если б в Еве видел сатана
 
Твой блеск, он преклонился б и поник;
 
И, созерцая светоносный лик,
 
Где красоты сияют письмена,
 
 
 
Свои скрижали бросил бы Идрис, —
 
Ты для пророка вера и закон.
 
Тебе одной бы уступила трон
 
Царица Сабы, гордая Билькис.
 
 
 
О утро, подари нам аромат!
 
О, ветра благовонного порыв! —
 
Ее дыханьем землю напоив,
 
Цветы и ветки нас к себе манят.
 
 
 
Восточный ветер шепчет и зовет
 
В путь до Каабы… Ветер, усыпи!
 
О, дай очнуться где-нибудь в степи,
 
В ущелье Мины, у крутых высот…
 
 
 
Не удивляйтесь, что в тоску свою
 
Я вплел всех трав и всех ветров следы, —
 
Когда поет голубка у воды,
 
Я дальний зов и голос узнаю.