Ирано-таджикская поэзия

СПОР ГРАММАТИКА С КОРМЧИМ
 
 
Однажды на корабль грамматик сел ученый,
 
И кормчего спросил сей муж самовлюбленный:
 
 
 
«Читал ты синтаксис?» — «Нет», — кормчий отвечал.
 
«Полжизни жил ты зря!» — ученый муж сказал.
 
 
 
Обижен тяжело был кормчий тот достойный,
 
Но только промолчал и вид хранил спокойный.
 
 
 
Тут ветер налетел, как горы, волны взрыл,
 
И кормчий бледного грамматика спросил:
 
 
 
«Учился плавать ты?» Тот в трепете великом
 
Сказал: «Нет, о мудрец совета, добрый ликом!»
 
 
 
«Увы, ученый муж! — промолвил мореход.—
 
Ты зря потратил жизнь: корабль ко дну идет!»
 
 
НАПУГАННЫЙ ГОРОЖАНИН
 
 
Однажды некто в дом чужой вбежал;
 
От перепугу бледный, он дрожал.
 
 
 
Спросил хозяин: «Кто ты? Что с тобой?
 
Ты отчего трясешься, как больной?»
 
 
 
А тот хозяину: «Наш грозный шах
 
Испытывает надобность в ослах.
 
 
 
Сейчас, во исполненье шахских слов,
 
На улицах хватают всех ослов».
 
 
 
«Хватают ведь ослов, а не людей!
 
Что за печаль тебе от их затей?
 
 
 
Ты не осел благодаря судьбе;
 
Так успокойся и ступай себе».
 
 
 
А тот: «Так горячо пошли хватать,
 
Что и меня, пожалуй, могут взять.
 
 
 
А как возьмут, не разберут спроста —
 
С хвостом ты ходишь или без хвоста.
 
 
 
Готов тиран безумный, полный зла,
 
И человека взять взамен осла».
 
 
О ТОМ, КАК ХАЛИФ УВИДЕЛ ЛЕЙЛИ
 
 
«Ужель из-за тебя, — халиф сказал,—
 
Меджнун-бедняга разум потерял?
 
 
 
Чем лучше ты других? Смугла, черна…
 
Таких, как ты, страна у нас полна».
 
 
 
Лейли в ответ: «Ты не Меджнун! Молчи!»
 
Познанья свет не всем блеснет в ночи.
 
 
 
Не каждый бодрствующий сознает,
 
Что беспробудный сон его гнетет.
 
 
 
Лишь тот, как цепи, сбросит этот сон,
 
Кто к истине душою устремлен.
 
 
 
Но если смерти страх тебя томит,
 
А в сердце жажда прибыли горит,
 
 
 
То нет в душе твоей ни чистоты,
 
Ни пониманья вечной красоты!
 
 
 
Спит мертвым сном плененный суетой
 
И видимостью ложной и пустой.
 
 
О ТОМ, КАК ВОР УКРАЛ ЗМЕЮ У ЗАКЛИНАТЕЛЯ
 
 
У заклинателя индийских змей
 
Базарный вор, по глупости своей,
 
 
 
Однажды кобру сонную стащил —
 
И сам убит своей добычей был.
 
 
 
Беднягу заклинатель распознал,
 
Вздохнул: «Он сам не знал, что воровал!
 
 
 
С молитвой к небу обратился я,
 
Чтобы нашлась пропавшая змея.
 
 
 
А ей от яда было тяжело;
 
Ей, видно, жалить время подошло…
 
 
 
Отвергнута была моя мольба,
 
От гибели спасла меня судьба».
 
 
 
Так неразумный молится порой
 
О пользе, что грозит ему бедой.
 
 
 
И сколько в мире гонится людей
 
За прибылью, что всех потерь лютей!
 
 
О БАКАЛЕЙЩИКЕ И ПОПУГАЕ, ПРОЛИВШЕМ В ЛАВКЕ МАСЛО
 
 
Жил бакалейщик; в лавке у него
 
Был попугай, любимый друг его.
 
 
 
Как сторож, днем у входа он сидел,
 
За каждым покупателем глядел.
 
 
 
И не был он бессмысленно болтлив,—
 
Он, как оратор, был красноречив.
 
 
 
Неловко раз на полку он порхнул
 
И склянку с маслом розовым столкнул.
 
 
 
На шум хозяин в лавку прибежал,
 
Потерю и убыток увидал,—
 
 
 
Вся лавка в масле, залит маслом пол.
 
И вырвал попугаю он хохол.
 
 
 
Тот, облысев, дар слова потерял.
 
Хозяин же в раскаянье вздыхал
 
 
 
И бороду, стеная, рвал свою:
 
«Увы! Я сам затмил судьбу мою!
 
 
 
Да лучше руку мне б свою сломать,
 
Чем на сладкоречивого поднять!»
 
 
 
Всем дервишам подарки он дарил,
 
Молясь, чтоб попугай заговорил.
 
 
 
Нахохлившись, три дня молчал певец;
 
Хоть ласку всевозможную купец
 
 
 
Оказывал любимцу своему,
 
Надеясь, что вернется речь к нему.
 
 
 
Шел мимо некий странник в этот час,
 
Без колпака, плешивый, словно таз.
 
 
 
Внезапно попугай обрел язык.
 
Он крикнул дервишу: «Эй ты, старик!
 
 
 
Эй, лысый! Кто волос тебя лишил?
 
Ты разве масло где-нибудь разлил?»
 
 
 
Смеялись все стоявшие кругом,
 
Когда себя сравнил он с мудрецом.
 
 
 
Хоть в начертанье «лев» и «молоко»
 
Похожи, нам до мудрых далеко.
 
 
 
Мы судим по себе о их делах,
 
И оттого блуждает мир впотьмах.
 
 
 
Повадно нам — порочным, жадным, злым,
 
Равнять себя пророкам и святым.
 
 
 
Мол, в них и в нас найдешь ты суть одну
 
И всяк подвержен голоду и сну!
 
 
 
Ты пропасти, что разделяет вас,
 
Не видишь в слепоте духовных глаз.
 
 
 
Два вида пчел в густых ветвях снуют.
 
Те — только жалят, эти — мед несут.
 
 
 
Вот две породы серн. Одна дает
 
Чистейший муск, другая — лишь помет.
 
 
 
Два рода тростника встают стеной,
 
Но пуст один, и сахарный другой.
 
 
 
А что таким сравненьям счета нет,
 
Поймешь в пути семидесяти лет.