Ирано-таджикская поэзия

ЗУЛЕЙХА ПРИГЛАШАЕТ ЮСУФА ВО ДВОРЕЦ
 
 
Когда возвел дворец художник строгий,
 
Царевна стала украшать чертоги.
 
 
 
Китайскою парчой устлала пол,
 
Расставила и стулья и престол,
 
 
 
Повесила светильники, и в блеске
 
Соперничали пышные подвески.
 
 
 
Ковры она развесила, вздохнув:
 
Все было здесь — отсутствовал Юсуф!
 
 
 
Вот правда: без любимого страдая,
 
С презреньем смотришь ты на кущи рая
 
 
 
Решила так: Юсуфа позовет,
 
Окажет уваженье и почет.
 
 
 
В покое светлом с ним уединится,
 
Чтобы его красою насладиться,
 
 
 
Чтобы познал блаженство и Юсуф,
 
К ее устам живительным прильнув.
 
 
 
Юсуфа позвала, сказав: «Любимый,
 
Меня огонь сжигает негасимый.
 
 
 
Кипит любовной смутою душа,
 
Горит сухою рутою душа!»
 
 
 
Она стояла перед ним, рыдая,
 
Чтобы луна явилась молодая,
 
 
 
С вершины счастья возвестив: «Живи,
 
Развеселись на празднике любви!»
 
 
 
Не знал Юсуф, что во дворце таилось,
 
Лишь тонко по цветам вода струилась.
 
 
 
Взяла Юсуфа за руку: «О ты,
 
Светильник зрячих, солнце чистоты!
 
 
 
Как ты красив, пленителен и строен!
 
Ты всех даров и милостей достоин.
 
 
 
Ты честно служишь мне, — тобой дышу
 
И гордо цепи верности ношу.
 
 
 
Приди и властвуй надо мной по праву,
 
Приди, тебе хочу пропеть я славу!»
 
 
 
Сказав свою чарующую речь,
 
Решила в первый зал его увлечь.
 
 
 
Вошел он, — обольстительная пери
 
За ним закрыла золотые двери.
 
 
 
Была не в силах Зулейха молчать,
 
С горящих уст она сняла печать:
 
 
 
«Моей души мечта и наслажденье,
 
Ты — цель моя, и свет, и сновиденье.
 
 
 
Вот счастье: предо мною ты стоишь.
 
Вот горе: на меня ты не глядишь.
 
 
 
Ну, повернись ко мне, мой друг суровый,
 
Одно скажи мне ласковое слово!»
 
 
 
Юсуф сказал, поникнув головой:
 
«Как я, рабы все шахи пред тобой!
 
 
 
Я скован болью. Сердце мне обрадуй,
 
Пускай свобода будет мне наградой.
 
 
 
Я твой слуга. Не подобает мне
 
С тобою вместе быть наедине.
 
 
 
Я — хлопок, ты — пожара полыханье,
 
Ты — грозный вихрь, я — мускуса дыханье.
 
 
 
Что хлопок перед силой огневой?
 
Что мускус перед бурей грозовой?»
 
 
 
Она, решив: болтает он впустую,
 
Ввела Юсуфа в комнату другую.
 
 
 
Закрыла снова двери на замок.
 
Вздохнул Юсуф: удел его жесток!
 
 
 
И снова Зулейха ему сказала,
 
Снимая с давней тайны покрывало:
 
 
 
«У ног твоих лежу в тоске немой,
 
Доколе мне страдать, упрямец мой?
 
 
 
Ждала я: покорясь моим приказам,
 
Ты сердце исцелишь мое и разум.
 
 
 
Но мне во всем противоречишь ты,
 
Меня покорностью не лечишь ты!»
 
 
 
Сказал Юсуф: «С грехом не надо знаться.
 
Грешить — не означает подчиняться».
 
 
 
Настаивая каждый на своем,
 
Они вступили в третий зал вдвоем.
 
 
 
И Зулейха закрыла двери снова,
 
Вновь полилось чарующее слово.
 
 
 
С волнением невольник ей внимал.
 
Она вела его из зала в зал,
 
 
 
И в каждом речь другую заводила,
 
И в каждом довод новый приводила.
 
 
 
Не помогли шесть залов до поры,
 
Но кости сохраняла для игры.
 
 
 
И в зал седьмой ввела его поспешно,
 
Надеясь, что мечта блеснет утешно…
 
 
 
Не бойся безнадежности примет,
 
Живя во тьме, надейся: будет свет.
 
 
 
Пусть через сто дверей не входит счастье,
 
Сомненьем сердце не терзай на части,
 
 
 
В сто первую стучись упорно дверь,
 
Твоя мечта исполнится, поверь!
 
 
ЗУЛЕЙХА ПРИВОДИТ ЮСУФА В СЕДЬМОЙ ЗАЛ
 
 
В чертоге тайны, из-за покрывала,
 
Повел мудрец таких речей начало:
 
 
 
Когда они вступили в зал седьмой,
 
Красавица воскликнула с мольбой:
 
 
 
«Войди в мои глаза, о друг бесценный,
 
Вступи ты в этот храм благословенный!»
 
 
 
Воскликнула: «Мой лик светлее дня,
 
Взгляни же с милосердьем на меня.
 
 
 
Доколе будешь ты жесток, доколе
 
Меня заставишь ты страдать от боли?»
 
 
 
Так расписав мучения свои,
 
Юсуфу говорила о любви,
 
 
 
Но тот стоял, очей не поднимая:
 
Его любовь страшила роковая.
 
 
 
Оп голову склонил, взглянул на пол,—
 
Свое изображенье там нашел.
 
 
 
Взглянул на ложе, на покров атласный,
 
Она и он объяты негой страстной.
 
 
 
Он отвернулся, он решил, что впредь
 
Не будет в эту сторону смотреть,
 
 
 
Но всюду, всюду взор его невинный
 
Одни н те же находил картины.
 
 
 
Он для молитвы очи поднял ввысь,—
 
На потолке она и он слились.
 
 
 
В нем вспыхнул жар, и взоры огневые
 
На Зулейху он обратил впервые.
 
 
 
Тогда надежды луч в нее проник:
 
Ей солнца улыбнется дивный лик!
 
 
 
Стенать и плакать начала сначала,
 
Потоки слез кровавых источала:
 
 
 
«Своей любовью, своенравный друг,
 
Молю я, исцели ты мой недуг.
 
 
 
Я пить хочу, а ты — вода живая,
 
Бессмертье — ты, но посмотри: мертва
 
 
 
Я без тебя — как тело без души,
 
Я жажду: напоить меня спеши.
 
 
 
Моей тоски займись ты врачеваньем,
 
Стань сада моего благоуханьем!»
 
 
 
Сказал Юсуф: «Красе твоей хвала!
 
Всех пери ты красою превзошла,
 
 
 
Но зеркало души моей до срока
 
Не разбивай, не мучь меня жестоко».
 
 
 
Сказал: «Два властелина мне страшны:
 
Бог и азиз египетской страны.
 
 
 
Придет к азизу слух об этой страсти,—
 
Он на меня обрушит все напасти».
 
 
 
Сказала: «Не тревожься, мой кумир.
 
Устрою в честь азиза пышный пир.
 
 
 
Я кубок поднесу — он пьяным станет,
 
До воскресенья мертвых не воспрянет.
 
 
 
Есть у меня несметное добро:
 
Каменья, золото и серебро.
 
 
 
Я искуплю свой грех, раздам их нищим,
 
Нас бог простит, и счастье мы отыщем».
 
 
 
«Я не из тех, — Юсуф сказал в ответ,—
 
Кто ищет счастья ближнему во вред».
 
 
 
Сказала: «Ты противишься сближенью.
 
Чтоб стала я для стрел тоски мишенью.
 
 
 
Хитришь, лукавишь, хочешь ты уйти,
 
А ложь у прямодушных не в чести.
 
 
 
Клянусь, кривым путем идти не стану,
 
Я не склонюсь к лукавству и обману.
 
 
 
Смотри: горю я, как тростник сухой,
 
А ты смеешься над моей тоской.
 
 
 
Смотри: грозит бедою это пламя,—
 
Приди, залей водою это пламя!»
 
 
 
Она рыдала, руки протянув,
 
По-прежнему упорствовал Юсуф.
 
 
 
Воскликнула тогда: «О многословный
 
Упрямец, в горести моей виновный!
 
 
 
Я вижу, речь твоя — пустой ответ,
 
В таких речах нужды и смысла нет.
 
 
 
Когда мою ты шею не обнимешь,—
 
Себе на шею кровь мою ты примешь.
 
 
 
Возьму кинжал я — лилии цветок,—
 
И кровью обагрю я свой чертог.
 
 
 
С душой своей разъединю я тело,
 
Медлительность твоя мне надоела.
 
 
 
Когда азизу принесут слова,
 
Что я лежу у ног твоих мертва,
 
 
 
В его горячем сердце вспыхнет злоба,
 
Тебя убьет он, мы погибнем оба.
 
 
 
Мы заключим в могиле наш союз,
 
И наконец-то я с тобой сольюсь!»
 
 
 
Достала Зулейха, раскинув ложе,
 
Кинжал, на ивовый листок похожий.
 
 
 
Сжигала душу страстную гроза,
 
Алкало тело, и в слезах — глаза.
 
 
 
Вскочил Юсуф, увидев слезы страсти,
 
И руку обхватил ей, как запястье.
 
 
 
«О Зулейха! — воскликнул, — не спеши,
 
Исполню я мечту твоей души!
 
 
 
Ты страждешь, но страданья удалю я,
 
Ты жаждешь — встречей жажду утолю я».
 
 
 
Красавица, владычица сердец,
 
Услышав речь такую наконец,
 
 
 
Подумала, что пробило сближенье,
 
Что ей принес любимый утешенье.
 
 
 
Тогда кинжал отбросила она,
 
К другим прибегла способам луна:
 
 
 
В его уста впилась она с весельем
 
И шею обхватила ожерельем.
 
 
 
Душа, где страсти не было границ,
 
Мишенью стала для его ресниц.
 
 
 
Она его жемчужины хотела
 
И превратила в раковину тело,
 
 
 
Но в ту мишень Юсуф не стал стрелять,
 
Он раковины не сломал печать,
 
 
 
Не просверлил жемчужину алмазом:
 
Его удерживали честь и разум.
 
 
 
Стрелою ринулся к дверям Юсуф,
 
Он убежал, все двери распахнув.
 
 
 
Она — за ним, терзаясь от потери,
 
Его настигла у последней двери,
 
 
 
Схватила за рубашку, вся в огне,—
 
Разорвалась рубашка на спине.
 
 
 
Но вырвался красавец с болью тяжкой,
 
Он розой был с разорванной рубашкой.
 
 
 
Она, одежды разорвав свои,
 
Как тень упала наземь в забытьи.