Эмиль Верхарн Стихотворения, Зори; Морис Метерлинк Пьесы

  
Кровля вдали
 
Перевод А. Корсуна
 
 
 
О, дом, затерянный в глуши седой зимы,
 
Среди морских ветров, и фландрских дюн, и тьмы!
 
 
 
Едва горит, чадя, светильня лампы медной,
 
И холод ноября, и ночь в лачуге бедной.
 
 
 
Глухими ставнями закрыт провал окна,
 
И тенью от сетей расчерчена стена.
 
 
 
И пахнет травами морскими, пахнет йодом
 
В убогом очаге, под закоптелым сводом.
 
 
 
Отец, два дня в волнах скитаясь, изнемог.
 
Вернулся он и спит. И сон его глубок.
 
 
 
Ребенка кормит мать. И лампа тень густую
 
Кладет, едва светя, на грудь ее нагую.
 
 
 
Присев на сломанный треногий табурет,
 
Кисет и трубку взял угрюмый старый дед.
 
 
 
И слышно в тишине лишь тяжкое дыханье
 
Да трубки сиплое, глухое клокотанье.
 
 
 
А там, во мгле,
 
Там вихри бешеной ордой
 
Несутся, завывая, над землей.
 
Из-за крутых валов они летят и рыщут,
 
Бог весть какой в ночи зловещей жертвы ищут.
 
Безумной скачкой их исхлестан небосклон.
 
Песок с прибрежных дюн стеной до туч взметен…
 
Они в порыве озлобленья
 
Так роют и терзают прах,
 
Что, кажется, и мертвым нет спасенья
 
В гробах.
 
 
 
О, как печальна жизнь средь нищеты и горя
 
Под небом сумрачным, близ яростного моря!
 
 
 
Мать и дитя, старик в углу возле стола —
 
Обломок прошлого, он жив, но жизнь прошла.
 
 
 
И все-таки ему, хоть велика усталость,
 
Привычный груз труда влачить еще осталось.
 
 
 
О, как жестока жизнь в глуши седой зимы,
 
Когда валы ревут и вторят им холмы!
 
 
 
И мать у очага, где угасает пламя,
 
Ребенка обняла дрожащими руками.
 
 
 
Вой ветра слушает, молчит она и ждет,
 
Неведомой беды предчувствуя приход,
 
 
 
И плачет и скорбит. И дом рыбачий старый,
 
Как в кулаке гнездо, ноябрь сжимает ярый.
 
 
  
Гильом де Жюлье
 
Перевод Г. Шенгели
 
 
 
 {39}
 
Ведя ряды солдат, блудниц веселых круг,
 
Ведя священников и ворожей с собою,
 
Смелее Гектора, героя древней Трои,
 
Гильом Жюлье, архидиакон, вдруг
 
Пришел защитником страны, что под ударом
 
Склонилась, — в час, когда колокола
 
Звонили и тоска их медная текла
 
Над Брюгге старым.
 
 
 
Он был горяч, и юн, и жаркой волей пьян;
 
Владычествовал он над городом старинным
 
Невольно, ибо дар ему чудесный дан:
 
Везде, где б ни был он, —
 
Быть господином.
 
В нем было все: и похоть и закон;
 
Свое желание считал он высшим правом,
 
И даже смерть беспечно видел он
 
Лишь празднеством в саду кровавом.
 
 
 
Леса стальных мечей и золотых знамен
 
Зарей сверкающей закрыли небосклон;
 
На высотах, над Кортрейком безмолвным,
 
Недвижной яростью застыл
 
Французов мстительных неукротимый пыл.
 
«Во Фландрии быть властелином полным
 
Хочу», — сказал король. Его полки,
 
Как море буйное, прекрасны и легки,
 
Собрались там, чтоб рвать на части
 
Тяжелую упрямую страну,
 
Чтоб окунуть ее в волну
 
Свирепой власти.
 
 
 
О, миги те, что под землею
 
Прожили мертвые, когда
 
Их сыновья, готовясь к бою,
 
С могилами прощались навсегда,
 
И вдруг щепоть священной почвы брали,
 
С которою отцов смешался прах,
 
И эту горсть песка съедали,
 
Чтоб смелость укрепить в сердцах!
 
 
 
Гильом был здесь. Они катились мимо,
 
Грубы и тяжелы, как легионы Рима, —
 
И он уверовал в грядущий ряд побед.
 
 
 
Велел он камыши обманным покрывалом
 
Валить на гладь болот, по ямам и провалам,
 
Которые вода глодала сотни лет.
 
Казалось твердою земля, — была же бездной.
 
И брюггские ткачи сомкнули строй железный,
 
По тайникам глухим схоронены.
 
Ничто не двигалось. Фламандцы твердо ждали
 
Врагов, что хлынут к ним из озаренной дали, —
 
Утесы храбрости и глыбы тишины.
 
 
 
Легки, сверкая и кипя, как пена,
 
Что убелила удила коней,
 
Французы двигались. Измена
 
Вилась вкруг шлемов их и вкруг мечей, —
 
Они ж текли беспечным роем,
 
Шли безрассудно вольным строем, —
 
И вдруг: треск, лязг, паденья, всплески вод,
 
Крик, бешенство. И смерть среди болот.
 
 
 
«Да, густо падают: как яблоки под бурей», —
 
Сказал Гильом, а там —
 
Все новые ряды
 
Текли к предательски прикрытой амбразуре,
 
На трупы свежие валясь среди воды;
 
А там —
 
Всё новые полки, сливая с блеском дали,
 
С лучом зари — сиянье грозной стали,
 
Все новые полки вставали,
 
И мнилось: им глаза закрыв,
 
В горнило смерти их безумный влек порыв.
 
 
 
Поникла Франция, и Фландрия спаслась!
 
 
 
Когда ж, натужившись, растягивая жилы,
 
Пылая яростью, сгорая буйной силой,
 
Бароны выбрались на боевых конях
 
По гатям мертвых тел из страшного разреза, —
 
Их взлет, их взмах
 
Разбился о фламандское железо.
 
 
 
То алый, дикий был, то был чудесный миг.
 
Гильом пьянел от жертв, носясь по полю боя;
 
Кровь рдела у ноздрей, в зубах восторга крик
 
Скрипел, и смех его носился над резнею;
 
И тем, кто перед ним забрало подымал,
 
Прося о милости, — его кулак громадный
 
Расплющивал чело; свирепый, плотоядный,
 
Он вместе с гибелью им о стыде кричал
 
Быть побежденными мужицкою рукою.
 
Его безумный гнев рос бешеной волною:
 
Он жаждал вгрызться в них и лишь потом убить.
 
 
 
Чесальщики, ткачи и мясники толпою
 
Носились вслед за ним, не уставая лить
 
Кровь, как вино на пире исступленном
 
Убийств и ярости, и стадом опьяненным
 
Они топтали всё. Смеясь,
 
 
 
Могучи, как дубы, и полны силы страстной,
 
Загнали рыцарей они, как скот безвластный,
 
Обратно в грязь.
 
Они топтали их, безжизненно простертых,
 
На раны ставя каблуки в упор,
 
И начался грабеж оружья, и с ботфортов
 
Слетали золотые звезды шпор.
 
Колокола, как люди, пьяны,
 
Весь день звонили сквозь туманы,
 
Вещая о победе городам,
 
И герцогские шпоры
 
Корзинами несли бойцы в соборы
 
В дар алтарям.
 
 
 
Валяльщики, ткачи и сукновалы
 
Под звон колоколов свой длили пляс усталый;
 
Там шлем напялил шерстобит;
 
Там строй солдат, блудницами влекомый,
 
На весь окутанный цветным штандартом щит
 
Вознес Гильома;
 
Уже давно
 
Струился сидр, и пенилось вино,
 
И брагу из бокалов тяжких пили,
 
И улыбался вождь, склоняясь головой,
 
Своим гадальщикам, чьих тайных знаний строй
 
У мира на глазах цвет королевских лилий {40}
 
Ему позволил смять тяжелою рукой.