Стихотворения. Зори. Пьесы

  
Лондон
 
 
 
Вот Лондон, о душа, весь медный и чугунный,
 
Где в мастерских визжит под сотней жал металл,
 
Откуда паруса уходят в мрак бурунный,
 
В игру случайностей, на волю бурь и скал.
 
 
 
Вокзалы в копоти, где газ роняет слезы —
 
Свой сплин серебряный — на молнии путей,
 
Где ящерами скук зевают паровозы,
 
Под звон Вестминстера [7] срываясь в глубь ночей.
 
 
 
И доки черные; и фонарей их пламя
 
(То веретёна Мойр [8] в реке отражены);
 
И трупы всплывшие, венчанные цветами
 
Гнилой воды, где луч дрожит в прыжках волны;
 
 
 
И шали мокрые, и жесты женщин пьяных;
 
И алкоголя вопль в рекламах золотых;
 
И вдруг, среди толпы, смерть восстает в туманах..
 
Вот Лондон, о душа, ревущий в снах твоих!
 
 
Перевод Г. Шенгели
  
Путешественники
 
 
 
Как страстно кличет их от медленных равнин
 
Сивиллы [9] древний зов и в смутных окоемах
 
Влечет мерцанье глаз каких-то незнакомых —
 
Однажды вечером изведали они.
 
 
 
Вперед! Огромный мол. В накале белом луны,
 
И флагов золото на мачтах корабля,
 
И юнги черные. Уходит вдаль земля.
 
Волна прибойная сосет песок лагуны.
 
 
 
О, это плаванье в сияющем ночном
 
Пространстве! Звездные узорные плетенья!
 
Ветров полуденных и шум, и свист, и пенье
 
К цветущим берегам уносят! А потом?
 
 
 
Как руки черные, воздетые высоко, —
 
Из камня сложенные башни городов,
 
Зрачки, горящие под крышами домов
 
На глади стен сырых в ночных глазницах окон.
 
 
 
Пустыни рыжие и степи — без границ,
 
Подвластные громам и ураганам бурным,
 
И солнца, саваном одетые пурпурным,
 
Туманным золотом вечерних плащаниц.
 
 
 
И храмы медные, где щит и меч тяжелый
 
У паперти, и крест над ними в вышине,
 
И старых кесарей, в оцепенелом сне
 
Навеки замерших, чугунные престолы.
 
 
 
Устои островов над мутно-голубой —
 
То бирюзовой, то опаловой — пучиной,
 
И дрожь, и тайный страх бескрайности пустынной,
 
И вдруг, как молоты гремящие, прибой!
 
 
 
Народы, что века покорно терпят муки,
 
Народы, что уже восстали для побед,
 
У портов маяки — слепяще яркий свет
 
Зажавшие в кулак бестрепетные руки.
 
 
 
Но вспыхнет в памяти, как самый нежный зов,
 
Все то далекое, что свято и знакомо:
 
Вот мать печальная, вот садик возле дома,
 
Вот равномерный бой больших стенных часов.
 
 
 
Пора вернуться вспять. Прощай, широкий, вольный
 
Мир — океан, прощай! И все же нет для них
 
Ни счастья мудрых душ, ни счастья душ простых,
 
Что жизнью медленной и дремлющей довольны.
 
 
 
Отныне будет их к закатным влечь кострам,
 
К закатным солнечным притягивать воротам,
 
Распахнутым мечте неистовой, заботам
 
Нездешним и любви к виденьям дальних стран.
 
 
Перевод Н. Рыковой
  
Умереть
 
 
 
В пурпурной мгле лесов и багреце болот
 
Огромный вечер там, в пустых полях, сгнивает,
 
Руками цепких туч шар солнца зажимает,
 
Выдавливая кровь в зеленый небосвод.
 
 
 
О, время пышное, когда октябрь ленивый
 
Уходит не спеша в убранстве золотом,
 
Меж гроздьев рдеющих и яблок, ветерком
 
И светом нежимых среди усталой нивы,—
 
 
 
Уже в последний раз перед зимой. Полет
 
Тяжелых воронов? Он будет. Но покуда
 
Листвы червонное пусть пламенеет чудо.
 
Брусники светлый жар сухую землю жжет,
 
 
 
Лес руки вытянул с их смуглыми листами,
 
С их звучной бронзою туда, в ток синевы,
 
Смешалась свежесть вод с дыханием айвы,
 
И остро пахнет мхом, травою и цветами.
 
 
 
И тихий, светлый пруд, как в зеркале, таит
 
Под кружевом берез, под черным дубом старым
 
Луну, которая встает огромным шаром
 
И, как созревший плод, меж тонких туч висит.
 
 
 
Вот как бы умереть — о сладкое мечтанье! —
 
В прибое царственном цветов и голосов;
 
Для глаза — золото и пурпур вечеров,
 
Для мозга — зрелых сил и жизни нарастанье.
 
 
 
Как слишком пышный цвет, о тело, умереть!
 
Отяжелев, как он, уйти из жизни бедной!
 
Была бы смерть тогда мечтою всепобедной,
 
И нашей гордости не суждено б терпеть.
 
 
 
О, тело! Умереть, как осень, умереть!
 
 
Перевод Г. Шенгели
  
Из книги «Крушения»
 
(1888)
   
Меч
 
 
 
С насмешкой над моей гордынею бесплодной
 
Мне некто предсказал, державший меч в руке:
 
Ничтожество с душой пустою и холодной,
 
Ты будешь прошлое оплакивать в тоске.
 
 
 
В тебе прокиснет кровь твоих отцов и дедов,
 
Стать сильным, как они, тебе не суждено;
 
На жизнь, ее скорбей и счастья не изведав,
 
Ты будешь, как больной, смотреть через окно.
 
 
 
И кожа ссохнется и мышцы ослабеют,
 
И скука въестся в плоть, желания губя,
 
И в черепе твоем мечты окостенеют,
 
И ужас из зеркал посмотрит на тебя.
 
 
 
Себя преодолеть! Когда б ты мог! Но, ленью
 
Расслаблен, стариком ты станешь с юных лет;
 
Чужое и свое, двойное утомленье
 
Нальет свинцом твой мозг и размягчит скелет.
 
 
 
Заплещет вещее и блещущее знамя, —
 
О, если бы оно и над тобой взвилось! —
 
Увы! Ты истощишь свой дух над письменами,
 
Их смысл утерянный толкуя вкривь и вкось.
 
 
 
Ты будешь одинок! — В оцепененье дремы
 
Прикован будет твой потусторонний взгляд
 
К минувшей юности, — и радостные громы
 
Далеко в стороне победно прогремят!