Оставаться живым

* * *
 
 
Люблю лечебницы, вместилища мученья,
 
Где чахнут старики, студентам напоказ,
 
Бездушным циникам, исполненным презренья,
 
Жующим свой банан с тупым прищуром глаз.
 
 
 
В палатах чистых, но привычных к вечной драме,
 
Их ждет небытие, несчастных стариков,
 
Когда, синюшные, они встают утрами,
 
И каждый все отдать за курево готов.
 
 
 
Они встречают день почти беззвучным охом,
 
Забыв, что значит мысль, забыв, что значит смех,
 
Их ожидает то, что ожидает всех
 
В конце последних дней, перед последним вздохом,-
 
 
 
Слова, знакомые уже наперечет:
 
Я сыт… Спасибо… Сын придет в конце недели…
 
Как все внутри горит… Мой сын еще придет…
 
А сын все не идет. А пальцы побелели.
 
 
* * *
 
 
Какое множество сердец на свете билось!
 
В обшарпанных шкафах шушукаются вещи,
 
И так печальны их рассказы и зловещи
 
О людях, чья любовь разбилась и забылась.
 
 
 
Там холостяцкая посуда притулилась,
 
Здесь наводящие невольную унылость
 
Осколки юности вдовиц и старых дев -
 
То, чем живут шкафы, минувшим завладев.
 
 
 
Пожитки прибраны, и жизнь подобна спячке:
 
Прогулки, магазин - все та же череда,
 
Ни телевизор не утешит, ни еда.
 
 
 
А старость все гнусней, и все тошней болячки -
 
И вот уже с землей смешался прах случайный,
 
Любовью преданный и обойденный тайной.
 
 
* * *
 
 
В свои семнадцать лет была моя сестрица
 
Дурнушкой, и ее прозвали в школе Будкой.
 
Однажды в ноябре она пошла топиться.
 
Ее спасли; вода была гнилой и мутной.
 
 
 
Как крыса жирная под жаркою периной,
 
Она свернулась и мечтала о бесплотной,
 
О беззаботной, целомудренной, невинной,
 
О тихой жизни, о почти что мимолетной.
 
 
 
Наутро тень она увидела - то ближе,
 
То дальше на стене, и, как во сне, в тревоге
 
Пробормотала мне: побудь со мной, я вижу
 
Исуса, он идет, он стер, бедняга, ноги.
 
 
 
Шепнула: я боюсь, побудь со мной, присядь.
 
Ведь это вправду он? Дай мне скорей одеться.
 
Взгляни-ка, там дома… Народ… Как бьется сердце!
 
Там так красиво. Для чего же мне страдать?
 
 
* * *
 
 
С нелегким сердцем мрут богатые старухи.
 
«Ах, мамочка!..» Снуют невестки, точно мухи,
 
Батистовым платком с ресниц слезу смахнув,
 
Оценивают стол, и шкаф, и модный пуф.
 
 
 
По мне, милее смерть в обычном «ашелеме»,  [2]
 
Где верят старики, что так любимы всеми,
 
Что будут близкие по ним рыдать взахлеб
 
И что приедет сын и купит крепкий гроб.
 
 
 
На тихом кладбище окончат жизнь богачки,
 
Там, где гуляют старички и их собачки,
 
Меж кипарисами и кустиками, там,
 
Где воздух чист и нет раздолья комарам.
 
 
 
Ждет крематорий стариков из «ашелема»,
 
А в колумбарии и тихо все, и немо:
 
По воскресеньям здесь, как в будни, тишь да гладь,
 
И спит охранник-негр, всем старикам под стать.
 
 
* * *
 
 
Я легкость потерял. Я кожей чую мглу,
 
От вспышек и зарниц ночами сводит скулы.
 
И город всаживает в вену мне иглу
 
Вплывающего в дом бессмысленного гула.
 
 
 
Отсюда завтра я спущусь, помятый, на
 
Безжизненный бульвар, где снова повторятся
 
И эти женщины, и эта их весна
 
Среди оскомину набивших декораций.
 
 
 
В наполненных кафе опять пойдут молоть
 
Салат и чепуху - соль этой жизни скудной.
 
Сегодня выходной. Хвала тебе, Господь!
 
Я коротаю ночь с пластмассового куклой.
 
 
 
Кровавый звездный дождь горит огнем, летя,
 
И взгляды мертвецов скользят ему навстречу.
 
Мать Богородица, храни мое дитя!
 
Ночь, как порочный зверь, мне бросилась на плечи.
 
 
* * *
 
 
На углу, у «Фнака»  [3], бурлила толпа. То и дело
 
Кого-то пихали, ругались и сатанели.
 
Нерасторопного голубя пес терзал без затей.
 
За углом, на панели,
 
Старая нищенка у стены молчаливо сидела,
 
Съежившись под плевками орущих детей.
 
 
 
Я шел по улице Ренн. Вывески и рекламы
 
Манили туда, где таких, как я, поджидают дамы:
 
- Привет, меня зовут Амандина.-
 
Однако мой член совершенно не трогала эта картина.
 
Толпились какие-то отморозки, листая страницы
 
Порножурналов, и с угрозой следили, как мимо идут порядочные девицы.
 
Функционеры обедали. И с каким аппетитом, взгляни-ка!
 
Но тебя там не было. Я люблю тебя, Вероника!
 
 
* * *
I
 
 
Я катил на «пежо», на своем сто четвертом
 
(Двести пятый, конечно, машина покруче).
 
Капал дождь. Я не стану бороться, всё к черту!
 
А в кармане три франка и мелочи куча.
 
 
 
Я не знал, как мне быть: скоро съезд на Кольмар,  [4]
 
Но разумно ли будет съезжать с автострады?
 
Пишешь ты: «Надоело. Ты псих и фигляр.
 
Всё, конец! Я по горло сыта этим адом».
 
 
 
В отношеньях, короче, возник холодок -
 
Да, проходит любовь, это старая тема.
 
Но я духом не пал и, проверив гудок,
 
Затянул потихоньку мотив из «Богемы».