Собрание сочинений в десяти томах. Том пятый. Драмы в стихах. Эпические поэмы

Священник
 
 
Смерть — всем положенный предел. Его же
 
И дочь твоя — увы нам! — не избегла.
 
А как она ушла из жизни в вечность,
 
Сокроет холм могильный от тебя.
 
Не всем из нас нетрудный переход
 
В немое царство теней уготован;
 
Иным пройти горнило тяжких мук,
 
Увечий и ранений суждено.
 
 
Герцог
 
 
Она страдала?
 
 
Священник
 
 
                          Тяжко, но не долго.
 
 
Герцог
 
 
И все же был такой предсмертный миг,
 
Когда она о помощи взывала! А я?
 
А я — где был? Каким трудом,
 
Какой забавой был я увлечен?
 
Ничто не возвещало об ужасном
 
В тот миг, когда лишился я всего.
 
Ни крика я не слышал, ни беды
 
Не чуял, сокрушившей жизнь мою!
 
Общенье близких душ на расстоянье —
 
Пустая басня. Тупо пригвожден
 
К насущной жизни, чует человек
 
Лишь близкую усладу или боль,
 
И даже любящим помехой даль.
 
 
Священник
 
 
Сколь ни могуче слово, сознаю;
 
Словами страстотерпца не утешить.
 
 
Герцог
 
 
Слова нас чаще ранят, чем целят,
 
И повтореньем сетований горе
 
Напрасно тщится счастье воскресить.
 
Так не нашлось ни мудрых рук, ни средств
 
Разжечь заглохшую в ней искру жизни?
 
Что ты испробовал, предпринял что
 
Ее спасти? Я верю, ты из тех,
 
Чей разум бодр и ясен.
 
 
Священник
 
 
                                         Ни над чем
 
Здесь разуму трудиться не пришлось.
 
 
Герцог
 
 
Ужель приговорен я потерять
 
Ее бесследно? Дай мне скорбь свою
 
Утишить новой скорбью! Дай останки
 
Ее сберечь. Пойдем к ней! Где она?
 
 
Священник
 
 
В моей часовне пышный саркофаг
 
Ее стоит вблизи от алтаря
 
За золотой решеткою. Пока
 
Я жив, молиться буду ежедневно.
 
 
Герцог
 
 
Пойдем! Веди меня туда. Пусть с нами
 
Поедет лучший из моих врачей,
 
Попробуем от тленья упасти
 
Земной покров. Пусть мертвою водой,
 
Настоянной на аравийских травах,
 
Мы атомы спасем, что эту плоть
 
Божественную дивно составляли,
 
Распаду их свершиться не дадим.
 
 
Священник
 
 
Что я скажу? Как от тебя я скрою
 
Ужасное? Разъята красота!
 
А это и чужому видеть страшно,
 
Тем более тебе, отцу… Нет, нет!
 
Избави бог! О том не смей и думать!
 
 
Герцог
 
 
Какая пытка мне грозит еще?
 
 
Священник
 
 
Дай мне молчать! Дабы моим рассказом
 
Не оскорбить сердец, ее любивших.
 
Дай скрыть от всех, как, свергнувшись, она
 
Сквозь заросли, о ребра скал нещадных
 
Разбившаяся, с рассеченным лбом
 
К ногам моим свалилась бездыханно.
 
Вот тут-то я, слезами обливаясь,
 
Благословил тот день, когда пред богом
 
Отрекся я от счастья быть отцом.
 
 
Герцог
 
 
О да! Отцом ты не был. Знаю, ты
 
Принадлежишь к постылым себялюбцам,
 
Что жизнь свою в бесплодии влачат,
 
От мира отрешившись. Прочь! Твой вид
 
Отвратен мне!
 
 
Священник
 
 
                           Другого я не ждал!
 
Кто благосклонен к вестнику такому…
 
 
(Хочет уйти.)
Герцог
 
 
Прости меня! Останься! Ты не знал
 
Восторгов — лицезреть лицо дитяти,
 
В котором ты повторно ожил вновь.
 
Тебе случалось это наблюдать?
 
О, если бы случалось! Образ той,
 
Которая и мне и всем на радость
 
Была живым единством чудных черт,
 
Ты не решился бы порвать на части
 
И памяти б ее не осквернил.
 
 
Священник
 
 
Что ж делать мне прикажешь? Повести
 
Тебя ко гробу, чуждыми слезами
 
Политому, когда я рухлый прах,
 
Собравши в раку, тленью предавал?
 
 
Герцог
 
 
Молчи, бесчувственный! Ты боль мою
 
Не врачевать пришел, а приумножить!
 
Увы! Слепые силы естества,
 
Лишенные главенствованья духа,
 
В борьбе друг с другом рушат красоту.
 
В былые дни восторг отца витал
 
Над неустанным таинством творенья.
 
И вдруг: все замерло, и скорбный взор
 
В отчаянье распад и тленье видит.
 
 
Священник
 
 
Что свет и воздух хрупко возвели,
 
То на́прочно хранит безмолвный гроб.
 
 
Герцог
 
 
Как мудр обычай был великих древних;
 
Неспешно сотворенное природой
 
Божественное тело в час, когда
 
Дух зиждущий его навек покинет,
 
Без промедленья предавать огню.
 
И если пламя сотней языков
 
Взвивалось к небу и, меж туч и дыма,
 
Плыло, крылам орлиным уподобясь,
 
Тут высыхали слезы, бодрый взор
 
Родных и близких, устремляясь ввысь,
 
Следил, как новый бог вступает в мир
 
Заоблачных просторов олимпийских.
 
Сбери в сосуд, из золота литой,
 
Новопреставленной священный прах,
 
Чтоб я осиротелыми руками
 
Хоть что-то ухватил, что́ я прижать
 
К груди бы мог, нетерпеливо ждущей
 
Хотя бы этих горестных объятий.