Стихотворения

 
15 ноября 1856
 
  
ПОСЛЕ БАЛА
 
 
 
Уж к утру близилось… Унынье превозмочь
 
На шумном празднике не мог я и тоскливо
 
Оставил скучный пир. Как день, сияла ночь.
 
Через Неву домой я ехал торопливо.
 
 
 
Все было так мертво и тихо на реке.
 
Казались небеса спокойствием объяты;
 
Облитые луной, белели вдалеке
 
Угрюмые дворцы, заснувшие палаты;
 
 
 
И скрип моих саней один звучал кругом,
 
Но музыке иной внимал я слухом жадным:
 
То тихий стон ее в безмолвии ночном
 
Мне душу потрясал каким-то сном отрадным.
 
 
 
И чудилося мне: под тканью золотой,
 
При ярком говоре толпы немых видений,
 
В неведомой красе носились предо мной
 
Такие светлые, сияющие тени…
 
 
 
То вдруг какой-то страх и чувство пустоты
 
Сжимали грудь мою… Сменяя призрак ложный,
 
Другие чередой являлися мечты,
 
Другой носился бред, и странный и тревожный.
 
 
 
Пустыней белою тот пир казался мне;
 
Тоска моя росла, росла, как стон разлуки…
 
И как-то жалобно дрожали в тишине
 
Напева бального отрывочные звуки.
 
 
 
4 января 1857
 
  
РУССКИЕ ПЕСНИ
 
 
 
Как сроднились вы со мною,
 
Песни родины моей,
 
Как внемлю я вам порою,
 
Если вечером с полей
 
Вы доноситесь, живые,
 
И в безмолвии ночном
 
Мне созвучья дорогие
 
Долго слышатся потом.
 
 
 
Не могучий дар свободы,
 
Не монахи мудрецы, —
 
Создавали вас невзгоды
 
Да безвестные певцы.
 
Но в тяжелые годины
 
Весь народ, до траты сил,
 
Весь — певец своей кручины —
 
Вас в крови своей носил.
 
 
 
И как много в этих звуках
 
Непонятного слилось!
 
Что за удаль в самых муках,
 
Сколько в смехе тайных слез!
 
Вечным рабством бедной девы,
 
Вечной бедностью мужей
 
Дышат грустные напевы
 
Недосказанных речей…
 
 
 
Что за речи, за герои!
 
То — Бог весть какой поры —
 
Молодецкие разбои,
 
Богатырские пиры;
 
То Москва, татарин злобный,
 
Володимир, князь святой…
 
То, журчанью вод подобный,
 
Плач княгини молодой.
 
 
 
Годы идут чередою…
 
Песни нашей старины
 
Тем же рабством и тоскою,
 
Той же жалобой полны;
 
А подчас все так же вольно
 
Славят солнышко-царя,
 
Да свой Киев богомольный,
 
Да Илью-богатыря.
 
 
 
1 июля 1857
 
  
СЕРЕНАДА ШУБЕРТА
 
 
 
Ночь уносит голос страстный,
 
     Близок день труда…
 
О, не медли, друг прекрасный,
 
     О, приди сюда!
 
 
 
Здесь свежо росы дыханье,
 
     Звучен плеск ручья,
 
Здесь так полны обаянья
 
     Песни соловья!
 
 
 
И так внятны в этом пеньи,
 
     В этот час любви,
 
Все рыданья, все мученья,
 
     Все мольбы мои!
 
 
 
11 сентября 1857
 
  
СЕГОДНЯ МНЕ ИСПОЛНИЛОСЬ 17 ЛЕТ…
 
 
 
"Шестнадцать только лет!" — с улыбкою холодной
 
      Твердили часто мне друзья: —
 
"И в эти-то года такой тоской бесплодной
 
      Звучит элегия твоя!
 
О, нет! Напрасно, вняв ребяческим мечтаньям,
 
      О них рассказывал ты нам;
 
Не верим мы твоим непризнанным  страданьям,
 
      Твоим  проплаканным ночам.
 
Взгляни на нас: толпой беспечно горделивой
 
      Идем мы с жребием своим,
 
И жребий наш течет так мирно, так счастливо,
 
      Что мы иного не хотим.
 
На чувство каждое мы  смотрим безразлично,
 
      А если и грустим порой,
 
Смотри, как наша грусть спокойна и прилична,
 
      Как вся проникнута собой!
 
Пускай же говорят, что теплого участья
 
      В нас горе ближних не найдет,
 
Что наша цель мелка, что грубо наше счастье,
 
      Что нами двигает расчет;
 
Давно прошла пора, когда не для забавы
 
      Таких бы слушали речей:
 
Теперь иной уж век, теперь иные нравы,
 
      Иные страсти у людей.
 
А ты? Ты жить, как мы, не хочешь, не умеешь,
 
      И, полон гордой суеты,
 
Еще, как неба дар, возносишь и лелеешь
 
      Свои безумные мечты…
 
Поэт, беги ты их, как гибельной заразы, —
 
      Их судит строгая молва,
 
И все они, поверь, одни пустые фразы
 
      И заученные слова!"
 
Не для судей моих в ответ на суд жестокий,
 
      Но для тебя, былых годов
 
Мой друг единственный, печальный и далекий,
 
      Я сердце высказать готов.
 
Ты понял скорбь души, заглохшей на чужбине,
 
      Но сам нередко говорил,
 
Что должен я беречь и прятать, как святыню,
 
      Ее невысказанный пыл.
 
Ты музу скромную, не зная оправданья,
 
      Так откровенно презирал…
 
О, я тебе скажу, как часто в час страданья
 
      Ее, изменницу, я звал!
 
Я расскажу тебе, как я в тоске нежданной,
 
      Ища желаниям  предел,
 
Однажды полюбил… такой любовью странной,
 
      Что долго верить ей не смел.
 
Бог весть, избыток чувств рвался ли неотвязно
 
      Излиться вдруг на ком-нибудь,
 
Воображение ль кипело силой праздной,
 
      Дышала ль чувственностью грудь, —
 
Но только знаю я, что в жизни одинокой
 
      То были лучшие года,
 
Что я так пламенно, правдиво и глубоко
 
      Любить не буду никогда.
 
И  что ж? Неузнанны, осмеяны, разбиты,
 
      К ногам вседневной суеты
 
Попадали кругом, внезапной тьмой покрыты,
 
      Мои горячие мечты.
 
Во тьме глухих ночей, глотая молча слезы
 
      (А слез, как счастия, я ждал!),
 
Проклятьями корил я девственные грезы
 
      И  понапрасну проклинал…
 
Порой на будущность надежда золотая
 
      Еще светлела впереди,
 
Но скоро и она погасла, умирая,
 
      В моей измученной груди…
 
Тому уж год прошел, то было ночью темной.
 
      Раз, помню, выбившись из сил,
 
Покинув шумный пир, по площади огромной
 
      Я торопливо проходил.
 
Бог знает, отчего тогда толпы веселой
 
      Мне жизнь казалась далека,
 
И на сердце моем, как камня гнет тяжелый,
 
      Лежала  черная тоска.
 
Я помню, мокрый снег мне хлопьями нещадно
 
      Летел в лицо; над головой
 
Холодный ветер выл; пучиной безотрадной
 
      Висело небо надо мной.
 
Я подошел к Неве… Из-за свинцовой дали
 
      Она глядела все темней,
 
И волны в полосах багровых колебали
 
      Зловещий отблеск фонарей.
 
Я задрожал… И вдруг, отчаяньем томимый,
 
      С последним ропотом любви
 
На мысль ужасную напал… О, мимо, мимо,
 
      Воспоминания  мои!
 
 
 
                        Но образы иные
 
      Меня преследуют порой:
 
То детства мирного виденья золотые
 
      Встают  нежданно предо мной,
 
И через длинный ряд тоски, забот, сомненья
 
      Опять мне слышатся в тиши
 
И игры шумные, и тихие моленья,
 
      И смех неопытной души.
 
То снова новичком себя я вижу в школе…
 
      Мой громкий смех замолк давно;
 
Я жадно рвусь душой к родным  полям и к воле,
 
      Мне  все так дико и темно.
 
И тут-то в первый раз, небесного напева
 
      Кидая звуки по земле,
 
Явилась мне она, божественная дева,
 
      С сияньем музы на челе.
 
Могучей красотой она не поражала,
 
      Не обнажала скромных плеч,
 
Но сладость тихую мне в душу проливала
 
      Ее замедленная речь.
 
С тех пор везде со мной: в трудах, в часы досуга,
 
      В мечте обманчивого сна,
 
С словами нежными заботливого друга,
 
      Как тень, носилася она;
 
Дрожащий звук струны, шумящий  в поле колос,
 
      Весь трепет жизни в ней кипел;
 
С рыданием любви ее сливался голос
 
      И песни жалобные пел.
 
Но, утомленная моей борьбой печальной,
 
      Моих усилий не ценя,
 
Уже давно, давно с усмешкою печальной
 
      Она покинула меня;
 
И для меня с тех пор весь мир исчез, объятый
 
      Какой-то страшной пустотой,
 
И сердце сражено последнею утратой,
 
      Забилось прежнею  тоской.
 
 
 
Вчера еще в толпе, один, ища свободы,
 
      Я, незамеченный, бродил
 
И тихо вспоминал все прожитые годы,
 
      Все, что я в сердце схоронил.
 
"Семнадцать только лет! — твердил я, изнывая, —
 
      А  сколько горечи, и зла,
 
И бесполезных мук мне эта жизнь пустая
 
      Уже  с собою принесла!"
 
Я чувствовал, как рос во мне порыв мятежный,
 
      Как желчь кипела все сильней,
 
Как мне противен был и говор неизбежный,
 
      И шум затверженных речей…
 
И вдруг передо мной, небесного напева
 
      Кидая звуки по земле,
 
Явилася она, божественная дева,
 
      С сияньем музы на челе.
 
Как я затрепетал, проникнут чудным взором,
 
      Как  разом сердце расцвело!
 
Но строгой важностью и пламенным укором
 
      Дышало милое чело.
 
"Когда взволнован ты, — она мне говорила, —
 
      Когда с тяжелою тоской
 
Тебя влечет к добру неведомая сила,
 
      Тогда зови меня и пой!
 
Я в голос твой пролью живые звуки рая,
 
      И пусть не слушают его,
 
Но с ним твоя печаль, как пыль, исчезнет злая
 
      От  дуновенья моего!
 
Но в час, когда томим ты мыслью беспокойной,
 
      Меня, посланницу любви,
 
Для желчных  выходок, для злобы недостойной
 
      И не тревожь, и не зови!.."
 
Скажи ж, о муза, мне: святому обещанью
 
      Теперь ты будешь ли верней?
 
По-прежнему ль к борьбе, к труду и упованью
 
      Пойдешь ты спутницей моей?
 
И много ли годов, тая остаток силы,
 
      С тобой мне об руку идти,
 
И доведешь ли ты скитальца до могилы
 
      Или покинешь на пути?
 
А может быть, на стон едва воскресшей груди
 
      Ты безответно замолчишь,
 
Ты сердце скорбное обманешь, точно люди,
 
      И точно  радость — улетишь?..
 
Быть может, и теперь, как смерть неумолима,
 
      Затем явилась ты сюда,
 
Чтобы в последний раз блеснуть неотразимо
 
      И чтоб погибнуть навсегда?