Полное собрание стихотворений

Конец 1860-х годов
  
А. С. Даргомыжскому
 
 
 
С отрадой тайною, с горячим нетерпеньем
 
Мы песни ждем твоей, задумчивый певец!
 
    Как жадно тысячи сердец
 
Тебе откликнутся могучим упоеньем!
 
  Художники бессмертны: уж давно
 
  Покинул нас поэта светлый гений,
 
  И вот «волшебной силой песнопений»
 
Ты воскресаешь то, что им погребено.
 
Пускай всю жизнь его терзал венец терновый,
 
Пусть и теперь над ним звучит неправый суд,
 
    Поэта песни не умрут:
 
Где замирает мысль и умолкает слово,
 
Там с новой силою аккорды потекут…
 
Певец родной, ты брат поэта нам родного,
 
Его безмолвна ночь, твой ярко блещет день,–
 
Так вызови ж скорей, творец «Русалки», снова
 
    Его тоскующую тень!
 
 
Конец 1860-х годов
  
A La Pointe [71]
 
 
 
Недвижно безмолвное море,
 
По берегу чинно идут
 
Знакомые лица, и в сборе
 
Весь праздный, гуляющий люд.
 
 
 
Проходит банкир бородатый,
 
Гремит офицер палашом,
 
Попарно снуют дипломаты
 
С серьезным и кислым лицом.
 
 
 
Как мумии, важны и прямы,
 
В колясках своих дорогих
 
Болтают нарядные дамы,
 
Но речи не клеются их.
 
 
 
«Вы будете завтра у Зины?..»
 
– «Княгине мой низкий поклон…»
 
– «Из Бадена пишут кузины,
 
Что Бисмарк испортил сезон…»
 
 
 
Блондинка с улыбкой небесной
 
Лепечет, поднявши лорнет:
 
«Как солнце заходит чудесно!»
 
А солнца давно уже нет.
 
 
 
Гуманное общество теша,
 
Несется приятная весть:
 
Пришла из Берлина депеша –
 
Убитых не могут и счесть.
 
 
 
Графиня супруга толкает:
 
«Однако, мой друг, посмотри,
 
Как весело Рейс выступает,
 
Как грустен несчастный Флери».
 
 
 
Не слышно веселого звука,
 
И гордо на всем берегу
 
Царит величавая скука,
 
Столь чтимая в светском кругу.
 
 
 
Темнеет. Роса набежала.
 
Туманом оделся залив.
 
Разъехались дамы сначала,
 
Запас новостей истощив.
 
 
 
Наружно смиренны и кротки,
 
На промысел выгодный свой
 
Отправились в город кокотки
 
Беспечной и хищной гурьбой.
 
 
 
И следом за ними, зевая,
 
Дивя их своей пустотой,
 
Ушла молодежь золотая
 
Оканчивать день трудовой.
 
 
 
Рассеялись всадников кучи,
 
Коляски исчезли в пыли,
 
На западе хмурые тучи
 
Как полог свинцовый легли.
 
 
 
Один я. Опять надо мною
 
Везде тишина и простор;
 
В лесу, далеко, за водою,
 
Как молния вспыхнул костер.
 
 
 
Как рвется душа, изнывая,
 
На яркое пламя костра!
 
Кипит здесь беседа живая
 
И будет кипеть до утра.
 
 
 
От холода, скуки, ненастья
 
Здесь, верно, надежный приют;
 
Быть может, нежданное счастье
 
Свило себе гнездышко тут.
 
 
 
И сердце трепещет невольно…
 
И знаю я: ехать пора,
 
Но как-то расстаться мне больно
 
С далеким мерцаньем костра.
 
 
10 августа 1870
  
«Приветствую вас, дни труда и вдохновенья!..»
 
 
 
Приветствую вас, дни труда и вдохновенья!
 
  Опять блестя минувшей красотой,
 
  Являются мне жизни впечатленья
 
И в ярких образах толпятся предо мной.
 
  Но, суетой вседневною объята,
 
Моя душа порой глуха на этот зов
 
  И тщетно молит к прежнему возврата,
 
  И вырваться не может из оков…
 
  Так лебедь, занесенный в край безводный
 
    И с жизнью свыкшийся иной,
 
  Порою хочет, гордый и свободный,
 
    Лететь к стране своей родной…
 
Но взор его потух, отяжелели крылья,
 
И если удалось ему на миг взлететь,
 
То только чтоб свое почувствовать бессилье
 
    И песнь последнюю пропеть!
 
 
1870. <1886>
  
Огонек
 
 
 
Дрожа от холода, измучившись в пути,
 
Застигнутый врасплох суровою метелью,
 
Я думал: лошадям меня не довезти
 
И будет мне сугроб последнею постелью…
 
 
 
Вдруг яркий огонек блеснул в лесу глухом,
 
Гостеприимная открылась дверь пред нами,
 
В уютной комнате, пред светлым камельком,
 
Сижу обвеянный крылатыми мечтами.
 
 
 
Давно молчавшая опять звучит струна,
 
Опять трепещет грудь волненьями былыми,
 
И в сердце ожила старинная весна,
 
Весна с черемухой и липами родными…
 
 
 
Теперь не страшен мне протяжный бури вой,
 
Грозящий издали бедою полуночной,
 
Здесь – пристань мирная, здесь – счастье и покой,
 
Хоть краток тот покой и счастье то непрочно.
 
 
 
О, что до этого! Пускай мой путь далек,
 
Пусть завтра вновь меня настигнет буря злая,
 
Теперь мне хорошо… Свети, мой огонек,
 
Свети и грей меня, на подвиг ободряя!
 
 
1871
  
Недостроенный памятник
 
 
 
Однажды снилось мне, что площадь русской сцены
 
Была полна людей; гудели голоса;
 
Огнями пышными горели окна, стены,
 
И с треском падали ненужные леса.
 
И из-за тех лесов, в сиянии великом,
 
Явилась женщина. С высокого чела
 
Улыбка светлая на зрителей сошла –
 
И площадь дрогнула одним могучим криком.
 
Волненье усмирив движением руки,
 
Промолвила она, склонив к театру взоры:
 
«Учитесь у меня, российские актеры,
 
  Я роль свою сыграла мастерски.
 
  Принцессою кочующей и бедной,
 
  Как многие, явилася я к вам –
 
И так же жизнь моя могла пройти бесследно,
 
Но было иначе угодно небесам!
 
  На шаткие тогда ступени трона
 
  Ступила я бестрепетной ногой –
 
  И заблистала старая корона
 
  Над новою, вам чуждой головой.
 
Зато как высоко взлетел орел двуглавый!
 
Как низко перед ним склонились племена!
 
    Какой немеркнущею славой
 
    Покрылись ваши знамена!
 
С дворянства моего оковы были сняты;
 
Без пыток загремел святой глагол суда,
 
В столицу Грозного сзывались депутаты,
 
  Из недр степей вставали города…
 
Я женщина была – и много я любила…
 
Но совесть шепчет мне, что для любви своей
 
  Ни разу я отчизны не забыла
 
И счастьем подданных не жертвовала ей.
 
Когда Тавриды князь, наскучив пылом страсти,
 
Надменно отошел от сердца моего,
 
Не пошатнула я его могучей власти,
 
    Гигантских замыслов его.
 
Мой пышный двор блистал на удивленье свету
 
    В стране безлюдья и снегов,
 
Но не был он похож на стертую монету,
 
На скопище бесцветное льстецов.
 
От смелых чудаков не отвращая взоров,
 
Умела я ценить, что мудро иль остро,–
 
Зато в дворец мой шли скитальцы, как Дидро,
 
  И чудаки, такие как Суворов.
 
Зато и я мосла свободно говорить
 
В эпоху диких войн и казней хладнокровных,
 
  Что лучше десять оправдать виновных,
 
  Чем одного невинного казнить.
 
И не было то слово буквой праздной!
 
Однажды пасквиль мне решилися подать:
 
  В нем я была – как женщина, как мать –
 
  Поругана со злобой безобразной.
 
Заныла грудь моя от гнева и тоски;
 
Уж мне мерещились допросы, приговоры…
 
Учитесь у меня, российские актеры!
 
  Я роль свою сыграла мастерски,–
 
Я пасквиль тот взяла – и написала с краю:
 
„Оставить автора, стыдом его казня.
 
Что здесь – как женщины – касается меня,
 
    Я – как царица – презираю!“
 
Да, управлять подчас бывало нелегко!
 
Но всюду – дома ли, в Варшаве, в Византии –
 
  Я помнила лишь выгоды России –
 
  И знамя то держала высоко.
 
Хоть не у вас я свет увидела впервые,
 
Вам громко за меня твердят мои дела:
 
    Я больше русская была,
 
Чем многие цари, по крови вам родные!
 
  Но время шло, печальные следы
 
  Вокруг себя невольно оставляя…
 
Качалася на мне корона золотая,
 
И ржавели в руках державные бразды…
 
Когда случится вам, питомцы Мельпомены,
 
Творенье гения со славой разыграть,
 
    И вами созданные сцены
 
Заставят зрителя смеяться иль рыдать,
 
    Тогда – скажите ради Бога –
 
Ужель вам не простят правдивые сердца
 
Неловкость выхода, неровности конца
 
    И даже скуку эпилога?»
 
 
 
Тут гул по площади пошел со всех сторон,
 
Гремели небеса, людскому хору вторя,–
 
И был сначала я, как будто ревом моря,
 
    Народным воплем оглушен.
 
Потом все голоса слилися воедино,
 
И ясно слышал я из говора того:
 
    «Живи, живи, Екатерина,
 
В бессмертной памяти народа твоего!»