Полное собрание стихотворений
Часть 40 из 84 Информация о книге
Конец 1860-х годов
«Опять в моей душе тревоги и мечты…»
Опять в моей душе тревоги и мечты,И льется скорбный стих, бессонницы отрада…О, рви их поскорей – последние цветыИз моего поблекнувшего сада!Их много сожжено случайною грозой,Размыто ранними дождями,А осень близится неслышною стопойС ночами хмурыми, с бессолнечными днями.Уж ветер выл холодный по ночам,Сухими листьями дорожки покрывая;Уже к далеким, теплым небесамПромчалась журавлей заботливая стая,И между липами, из-за нагих ветвейСквозит зловещее, чернеющее поле…Последние цветы сомкнулися тесней…О, рви же, рви же их скорей,Дай им хоть день еще прожить в тепле и холе!Конец 1860-х годов
Королева
Пир шумит. Король Филипп ликует,И, его веселие деля,Вместе с ним победу торжествуетПышный двор Филиппа-короля.Отчего ж огнями блещет зала?Чем король обрадовал страну?У соседа – верного вассала –Он увез красавицу жену.И среди рабов своих покорныхМолодецки, весело глядит:Что ему до толков не придворных?Муж потерпит, папа разрешит.Шумен пир. Прелестная БертрадаОживляет, веселит гостей,А внизу, в дверях, в аллеях сада,Принцы, графы шепчутся о ней.Что же там мелькнуло белой тенью,Исчезало в зелени кустовИ опять, подобно привиденью,Движется без шума и без слов?«Это Берта, Берта-королева!» –Пронеслось мгновенно здесь и там,И, как стая гончих, справа, слеваПринцы, графы кинулись к дверям.И была ужасная минута:К ним, шатаясь, подошла она.Горем – будто бременем – согнута,Страстью – будто зноем – спалена.«О, зачем, зачем, – она шептала,–Вы стоите грозною толпой?Десять лет я вам повелевала,–Был ли кто из вас обижен мной?О Филипп, пускай падут проклятьяНа жестокий день, в который тыВ первый раз отверг мои объятья,Вняв словам бесстыдной клеветы!Если б ты изгнанник был бездомный,Я бы шла без устали с тобойПо лесам осенней ночью темной,По полям в палящий летний зной.Гнет болезни, голода страданьяИ твои упреки без числа –Я бы всё сносила без роптанья,Я бы снова счастлива была!Если б в битве, обагренный кровью,Ты лежал в предсмертном забытьи,К твоему склонившись изголовью,Омывала б раны я твои.Я бы знала все твои желанья,Поняла бы гаснущую речь,Я б сумела каждое дыханье,Каждый трепет сердца подстеречь.Если б смерти одолела сила,–В жгучую печаль погружена,Я б сама глаза твои закрыла,Я б с тобой осталася одна…Старцы, жены, юноши и девы –Все б пришли, печаль мою деля,Но никто бы ближе королевыНе стоял ко гробу короля!Что со мною? Страсть меня туманит,Жжет огонь обманутой любви…Пусть конец твой долго не настанет,О король мой, царствуй и живи!За одно приветливое слово,За один волшебный прежний взорЯ сносить безропотно готоваГоды ссылки, муку и позор.Я смущать не стану ликованья;Я спокойна; ровно дышит грудь…О, пустите, дайте на прощаньеНа него хоть раз еще взглянуть!»Но напрасно робкою мольбоюЗасветился королевы взгляд:Неприступной каменной стеноюПеред ней придворные стоят…Пир шумит. Прелестная БертрадаВсе сердца пленяет и живит,А в глуши темнеющего садаЧей-то смех, безумный смех звучит.И, тот смех узнав, смеются тожеПринцы, графы, баловни судьбы,Пред несчастьем – гордые вельможи,Пред успехом – подлые рабы.Конец 1860-х годов
Будущему читателю
В альбом О. А. Козловой
Хоть стих наш устарел, но преклони свой слухИ знай, что их уж нет, когда-то бодро певших,Их песня замерла, и взор у них потух,И перья выпали из рук окоченевших!Но смерть не всё взяла. Средь этих урн и плитНеизгладимый след минувших дней таится:Все струны порвались, но звук еще дрожит,И жертвенник погас, но дым еще струится.Конец 1860-х годов
Старая цыганка
Пир в разгаре. Случайно сошлися сюда,Чтоб вином отвести себе душуИ послушать красавицу Грушу,Разношерстные всё господа:Тут помещик расслабленный, старый,Тут усатый полковник, безусый корнет,Изучающий нравы поэтИ чиновников юных две пары.Притворяются гости, что весело им,И плохое шампанское льется рекою…Но цыганке одной этот пир нестерпим.Она села, к стене прислонясь головою,Вся в морщинах, дырявая шаль на плечах,И суровое, злое презреньеЗагорается часто в потухших глазах:Не по сердцу ей модное пенье…«Да, уж песни теперь не услышишь такой,От которой захочется плакать самой!Да и люди не те: им до прежних далече…Вот хоть этот чиновник – плюгавый такой,Что, Наташу обнявши рукой,Говорит непристойные речи,–Он ведь шагу не ступит для ней… В кошелькеВся душа-то у них… Да, не то, что бывало!»Так шептала цыганка в бессильной тоске,И минувшее, сбросив на миг покрывало,Перед нею росло – воскресало.Ночь у «Яра». Московская знатьСобралась как для важного дела,Чтобы Маню – так звали ее – услыхать,Да и как же в ту ночь она пела!«Ты почувствуй», – выводит она, наклонясь,А сама между тем замечает,Что высокий, осанистый князьС нее огненных глаз не спускает.Полюбила она с того самого дняПервой страстью горячей, невинной,Больше братьев родных, «жарче дня и огня»,Как певалося в песне старинной.Для него бы снесла она стыд и позор,Убежала бы с ним безрассудно,Но такой учредили за нею надзор,Что и видеться было им трудно.Раз заснула она среди слез.«Князь приехал!» – кричат ей… Во сне аль серьезноДвадцать тысяч он в табор привезИ умчал ее ночью морозной.Прожила она с князем пять лет,Много счастья узнала, но много и бед…Чего больше? Спросите – она не ответит,Но от горя исчезнул и след,Только счастье звездою далекою светит!Раз всю ночь она князя ждала,Воротился он бледный от гнева, печали;В этот день его мать проклялаИ в опеку имение взяли.И теперь часто видит цыганка во сне,Как сказал он тогда ей: «Эх, Маша,Что нам думать о завтрашнем дне?А теперь хоть минута, да наша!»Довелось ей спознаться и с «завтрашним днем»:Серебро продала, с жемчугами рассталась,В деревянный, заброшенный домИз дворца своего перебралась,И под этою кровлею вновьОна с бедностью встретилась смело:Те же песни и та же любовь…А до прочего что ей за дело?Это время сияет цыганке вдали,Но другие картины пред ней пролетели.Раз – под самый под Троицын день – к ней пришлиИ сказали, что князь, мол, убит на дуэли.Не забыть никогда ей ту страшную ночь,А пойти туда, на дом, не смела.Наконец поутру ей уж стало невмочь:Она черное платье надела,Робким шагом вошла она в княжеский дом,Но как князя-голубчика там увидалаС восковым, неподвижным лицом,Так на труп его с воплем упала!Зашептали кругом: «Не сошла бы с ума!Знать, взаправду цыганка любила…»Подошла к ней старуха княгиня сама,Образок ей дала… и простила.Еще Маня красива была в те года,Много к ней молодцов подбивалось,–Но, прожитою долей горда,Она верною князю осталась;А как помер сынок ее – славный такой,На отца был похож до смешного,–Воротилась цыганка в свой табор роднойИ запела для хлеба насущного снова!И опять забродила по русской земле,Только Марьей Васильевной стала из Мани…Пела в Нижнем, в Калуге, в Орле,Побывала в Крыму и в Казани;В Курске – помнится – раз, в Коренной,Губернаторше голос ее полюбился,Обласкала она ее пуще родной,И потом ей весь город дивился.Но теперь уж давно праздной тенью онаДоживает свой век и поет только в хоре…А могла бы пропеть и однаПро ушедшие вдаль времена,Про бродячее старое горе,Про веселое с милым житьеДа про жгучие слезы разлуки…Замечталась цыганка…Ее забытьеПрерывают нахальные звуки.Груша, как-то весь стан изогнув,Подражая кокотке развязной,Шансонетку поет. «Ньюф, ньюф, ньюф…» –Раздается припев безобразный.«Ньюф, ньюф, ньюф, – шепчет старая вслед, –Что такое? Слова не людские,В них ни смысла, ни совести нет…Сгинет табор под песни такие!»Так обидно ей, горько – хоть плачь!Пир в разгаре. Хвативши трактирной отравы,Спит поэт, изучающий нравы,Пьет довольный собою усач,Расходился чиновник плюгавый:Он чужую фуражку надел набекреньИ плясать бы готов, да стыдится.Неприветливый, пасмурный деньВ разноцветные стекла глядится.