Родник жемчужин: Персидско-таджикская классическая поэзия

Хаджу Кирмани
Об авторе
Хаджу Кирмани (1282–1352) – написал пять поэм-маснави (не все его поэмы являются ответами-назирэ на поэмы Низами) и несколько диванов газелей.
Из поэмы «Гуль и Новруз» 
Перевод С. Шервинского
1 
С зарей, лишь органоном запели
  соловьи,
На сто ладов воздели мелодии свои,
Кумарского алоя разлился аромат,
И горлицы стенаньем заворожили сад,
Проплывшие в носилках с пиалой
  золотой
Провозгласили солнце хаканом над землей;
И пьяницы под утро возжаждали вина,
И утренние птицы запели, как одна.
По миру солнце мира прошло путем побед,
Вселенную шасрранный завоевал мобед.
Певец, настроив струны на лад хусравани,
О Зенде распевает, как маги в оны дни,
Напиток розоцветный в пиалу неба влит,
На чанге песню утра исполнила Нахид.
Налет индийской синьки рассвет смывает с рук,
Серебряную руку он разрумянил вдруг.
На кровлю неба знамя взносил в ночи Бахрам [105] , – 
Рассек светилу сердце меч солнца пополам.
Испив Джамшида кубок, хмелеет круг живой,
Пьянеет, с чашей солнца пируя круговой.
Цветы и ветер вешний распространяют хмель,
Уже в цене упала татарская газель [106] .
Кричит петух рассветный, за ним еще петух,
Нецеженая влага возвеселяет дух.
Благоуханный ветер и чаша гонят лень,
Мозг сонных переполнен сырою амброй всклеиь.
Под щёкот соловьиный, под песенку скворца
Избавились от скорби тоскующих сердца.
Вот язычком зарделся с Востока солнца шар,
Взойдя, в теплицу солнце забрасывает жар.
Рассветный ветер землю мастями умастил,
Жемчужинами неба засыпан царь светил.
Была на сердце рана вечернего вина,
Душа моя томилась, что не была пьяна.
Лицом к лицу я встретил пылающую страсть,
Я пил из кубка солнца живительную сласть,
Обрел Дауда голос, избавленный от тьмы [107] ,
Душа моя запела любовные псалмы.
Надела перстень Джама мне на руку души [108] ,
Дала постичь мне имя, таимое в тиши.
Разумная, уселась на улице надежд,
И солнце благосклонно ее коснулось вежд,
Рождаться в самом сердце дозволила словам
И с разумом согласный вручила мне калам,
Тончайшие сравнения сбирала каждый миг,
Тела жемчужин цельных пронзала каждый миг,
То жаловалась сердцу и обвиняла глаз,
То сердцу же о глазе сплетала свой рассказ,
Свой простерла крылья забот моих Хума,
Высоко в поднебесье взлетел орел ума.
Миры воображенья раскрылись для меня,
Парил я, мирозданье крылами осеня.
На солнце я направил земного вихря гнев,
Я для Нахид прекрасной пропел любви напев.
Взвил знамя на вершине седьмой твердыни я [109] ,
На ширь восьмого луга [110]  взираю ныне я.
По правилам я с небом общался наяву,
И другом серафимов я стал по существу.
Я тем престол поставил, чей дом – небес эфир,
Дал собственному сердцу духовный эликсир.
Пспил из винной чаши бесчувствия глоток,
Хуму – жилицу неба – я уловил в силок.
И как Иса, Пророку учителем я был,
И как Муса, для мудрых святителем я был.
Я в Истину бросался – в глубокие моря,
И знаешь ты: нырял я за жемчугом не зря.
2 
О розами дохнувший весенний ветерок,
О ты, что розощеким цветочный сплел венок,
Хмельному ты нарциссу один сумел помочь,
Ты зажигаешь светоч для бодрствующих ночь.
С признательной стопою всеблагостный гонец!
Прах под твоей стопою – чела земли венец!
Садов цветочных дети упоены тобой,
Сердца тюльпанов этих полонены тобой.
Татарский мускус [111]  веет в дыхании твоем,
Алой кумарский [112]  тлеет в дыхании твоем.
Духовной ты лампаде даруешь запах роз,
Дыхания мессии ты аромат принес.
С лица у розы-девы снимаешь ты покров,
Плетешь узлы якинфа из многих завитков.
Едва дохнешь весною, – светла душа воды,
Дохнешь, – и тотчас мускус повеет от гряды.
А Рахш, тобой гонимый, несется, как вода.
В тебя урок истоков вольется, как вода.
Ты разве не был, ветер, Джамшидовым конем?
Ты разве птиц небесных не обучал на нем?
Ты аромат рубашки доставил в Ханаан,
Ты прочитал Якубу Египта талисман [113] .
На миг мой дух мятежный покоем утоли,
Мне раненое сердце дыханьем исцели!
О, если огнесердых ты понял в их судьбе,
Аллах, мне будет сладко, – будь сладко и тебе!
* * * 
Красавец Сирии – закат – надел печальный свой убор,
Эфа серебряный из уст свой шарик золотой простер.
Утратил небосвода перст блеск Сулейманова кольца [114] .
На Ахримановом пути [115]  твердыней замок стал в упор.
Ночь-негритянка, пожелав чужие царства взять в полон,
К вратам Хатана подступив, разбила пышный свой шатер.
Мать мира древняя сосцы нарочно вычернила тьмой,
Чтоб ей младенец-солнце грудь не стал сосать наперекор.
На рынке мира небосвод торг самоцветами ведет,
Лазурный с жемчугом поднос у входа ставит на ковер.
Полуденного шаха [116]  двор в края сирийские ушел,
Хосров из Индии [117]  набег свершил в страну китайских гор.
В темнице солнце пленено, как лунный лик у египтян [118] ,
А полюс, что старик Якуб, в дому тоски слезу отер [119] .
Небесный кравчий, правя пир, взял в руки кубок золотой,
Он мути нацедил в кувшин там, где сомкнулся кругозор.
Вчера, когда моей души от скорби таяла свеча,
Одна из звезд, палящих грудь, мне озарила их собор.
Сгорела в пламени души недолгого терпенья нить,
И птицу сердца, всю в крови, спалил на вертеле костер.
Мой еле слышимый напев – полуночной печали стон,
Мой недожаренный кебаб от крови сердца стал остер.
Я ныне жалкий, честь моя погибла в пламени вина,
Истерзан и ограблен я, барбат звенящий – вот мой вор [120] .
От колыбели у людей пророком названный Махди
С вершин величья на меня величественный кинул взор,
Сказав: доколь в смятенье нег твоя сердечная свеча,
Дымя без нити, будет тлеть? Ответствуй, – до каких же пор?
Ты будешь долго ли пытать в теснине этой сердца пыл [121] ?
Потайно сердце отдавать в заклад несчастью, на позор?
О встань, как Иса, и взлети на изумрудный тот престол,
Руками вырви очи звезд, казни их равнодушный хор!
Ты Водолеево ведро у старца-неба отыми!
С султана-полдня ты сорви его венец, будь смел и скор!
А ежели захочешь ты на полюс неба залететь,
Похить трех жен у Мертвеца и прочь умчись во весь опор!
Ты пламя солнца разогрей, перо волшебное сожги!
Ты небу голову сруби! Кинжал Бахрама [122]  – твой топор!
Нейди тропой игры пустой, – иди божественной тропой,
Ты рук беспечностью не мой, – таков наш будет уговор.