Великие поэты мира: Поэзия

1972 
  
ЕНГИБАРОВУ – ОТ ЗРИТЕЛЕЙ
 
 
 
Шут был вор: он воровал минуты —
 
Грустные минуты, тут и там, —
 
Грим, парик, другие атрибуты
 
Этот шут дарил другим шутам.
 
 
 
В светлом цирке между номерами
 
Незаметно, тихо, налегке
 
Появлялся клоун между нами.
 
В иногда дурацком колпаке.
 
 
 
Зритель наш шутами избалован —
 
Жаждет смеха он, тряхнув мошной,
 
И кричит: «Да разве это клоун!
 
Если клоун – должен быть смешной!»
 
 
 
Вот и мы... Пока мы вслух ворчали:
 
«Вышел на арену – так смеши!» —
 
Он у нас тем временем печали
 
Вынимал тихонько из души.
 
 
 
Мы опять в сомненье – век двадцатый:
 
Цирк у нас, конечно, мировой, —
 
Клоун, правда, слишком мрачноватый —
 
Невеселый клоун, не живой.
 
 
 
Ну а он, как будто в воду канув,
 
Вдруг при свете, нагло, в две руки
 
Крал тоску из внутренних карманов
 
Наших душ, одетых в пиджаки.
 
 
 
Мы потом смеялись обалдело,
 
Хлопали, ладони раздробя.
 
Он смешного ничего не делал, —
 
Горе наше брал он на себя.
 
 
 
Только – балагуря, тараторя —
 
Все грустнее становился мим:
 
Потому что груз чужого горя
 
По привычке он считал своим.
 
 
 
Тяжелы печали, ощутимы —
 
Шут сгибался в световом кольце, —
 
Делались всё горше пантомимы,
 
И морщины – глубже на лице.
 
 
 
Но тревоги наши и невзгоды
 
Он горстями выгребал из нас —
 
Будто обезболивал нам роды, —
 
А себе – защиты не припас.
 
 
 
Мы теперь без боли хохотали,
 
Весело по нашим временам:
 
Ах, как нас приятно обокрали —
 
Взяли то, что так мешало нам!
 
 
 
Время! И, разбив себе колени,
 
Уходил он, думая свое.
 
Рыжий воцарился на арене,
 
Да и за пределами ее.
 
 
 
Злое наше вынес добрый гений
 
За кулисы – вот нам и смешно.
 
Вдруг – весь рой украденных мгновений
 
В нем сосредоточился в одно.
 
 
 
В сотнях тысяч ламп погасли свечи.
 
Барабана дробь – и тишина...
 
Слишком много он взвалил на плечи
 
Нашего – и сломана спина.
 
 
 
Зрители – и люди между ними —
 
Думали: вот пьяница упал...
 
Шут в своей последней пантомиме
 
Заигрался – и переиграл.
 
 
 
Он застыл – не где-то, не за морем —
 
Возле нас, как бы прилег, устав, —
 
Первый клоун захлебнулся горем,
 
Просто сил своих не рассчитав.
 
 
 
Я шагал вперед неутомимо,
 
Но успев склониться перед ним.
 
Этот трюк – уже не пантомима:
 
Смерть была – царица пантомим!
 
 
 
Этот вор, с коленей срезав путы,
 
По ночам не угонял коней.
 
Умер шут. Он воровал минуты —
 
Грустные минуты у людей.
 
 
 
Многие из нас бахвальства ради
 
Не давались: проживем и так!
 
Шут тогда подкрадывался сзади
 
Тихо и бесшумно – на руках...
 
 
 
Сгинул, канул он – как ветер сдунул!
 
Или это шутка чудака?..
 
Только я колпак ему – придумал, —
 
Этот клоун был без колпака.
 
 
 
 
1972 
  
* * *
 
 
 
Он вышел – зал взбесился на мгновенье.
 
Пришла в согласье инструментов рать,
 
Пал пианист на стул и мановенья
 
Волшебной трости начал ожидать.
 
 
 
Два первых ряда отделяли ленты —
 
Для свиты, для вельмож и короля.
 
Лениво пререкались инструменты,
 
За первой скрипкой повторяя: «ля».
 
 
 
Настраивались нехотя и хитро,
 
Друг друга зная издавна до йот.
 
Поскрипывали старые пюпитры,
 
На плечи принимая груды нот.
 
 
 
Стоял рояль на возвышенье в центре,
 
Как черный раб, покорный злой судьбе.
 
Он знал, что будет главным на концерте,
 
Он взгляды всех приковывал к себе.
 
 
 
И, смутно отражаясь в черном теле,
 
Как два соглядатая, изнутри,
 
Из черной лакированной панели
 
Следили за маэстро фонари.
 
 
 
В холодном чреве вены струн набухли —
 
В них звук томился, пауза долга...
 
И взмыла вверх рояля крышка – будто
 
Танцовщица разделась донага.
 
 
 
Рука маэстро над землей застыла,
 
И пианист подавленно притих,
 
Клавиатура пальцы ощутила
 
И поддалась настойчивости их.
 
 
 
Минор мажору портил настроенье,
 
А тот его упрямо повышал,
 
Басовый ключ, спасая положенье,
 
Гармониями ссору заглушал,
 
 
 
У нот шел спор о смысле интервала,
 
И вот одноголосия жрецы
 
Кричали: «В унисоне – все начала!
 
В октаве – все начала и концы!»
 
 
 
И возмущались грубые бемоли,
 
Негодовал изломанный диез:
 
Зачем, зачем вульгарные триоли
 
Врываются в изящный экосез?
 
 
 
Низы стремились выбиться в икары,
 
В верха – их вечно манит высота,
 
Но мудрые и трезвые бекары
 
Всех возвращали на свои места.
 
 
 
Склоняясь к пульту, как к военным картам,
 
Войсками дирижер повелевал,
 
Своим резервам – терциям и квартам —
 
Смертельные приказы отдавал.
 
 
 
И черный лак потрескался от боли,
 
Взвились смычки штыками над толпой
 
И, не жалея сил и канифоли,
 
Осуществили смычку со струной.
 
 
 
Тонули мягко клавиши вселенной,
 
Решив, что их ласкают, а не бьют.
 
Подумать только: для ленивой левой
 
Шопен писал Двенадцатый этюд!
 
 
 
Тончали струны под смычком, дымились,
 
Медь плавилась на сомкнутых губах,
 
Ударные на мир ожесточились —
 
У них в руках звучал жестоко Бах.
 
 
 
Уже над грифом пальцы коченели,
 
На чьей-то деке трещина, как нить:
 
Так много звука из виолончели
 
Отверстия не в силах пропустить.
 
 
 
Как кулаки в сумбурной дикой драке,
 
Взлетали вверх манжеты в темноте,
 
Какие-то таинственные знаки
 
Концы смычков чертили в пустоте.
 
 
 
И, зубы клавиш обнажив в улыбке,
 
Рояль смотрел, как он его терзал,
 
И слезы пролились из первой скрипки
 
И незаметно затопили зал.
 
 
 
Рояль терпел побои, лез из кожи,
 
Звучала в нем, дрожала в нем мольба,
 
Но господин, не замечая дрожи,
 
Красиво мучал черного раба.
 
 
 
Вот разошлись смычковые, картинно
 
Виновников маэстро наказал
 
И с пятой вольты слил всех воедино.
 
Он продолжал нашествие на зал.