Гуляй Волга

Рассыльщики карачинские шныряли меж татарами, остяками, вогулами и подговаривали их к всеобщему восстанию, потому-то и были равномерно перебиты казаки, разбросанные там и сям по сбору ясака.
По последнему мартовскому снегу расхрабревший Карача и сам пришел под город с сильным войском и расположился вокруг города, обдернувшись обозами: долговременной голодной осадою он вознамерился принудить завоевателей к сдаче.
Так у русских все дороги были отняты, а земля пребывала в возмущении. Казаки и стрельцы поедали падаль, хомуты, трофейные щиты, лыко сосали, многие за зиму примерли бедной смертью, но оставшиеся в живых осаду выдержали и Карачу от города прогнали.
...Жили.
В город прискакал запыленный и оборванный лазутчик Чумшай.
– На твой зов, атаман, сюда идет бухарский караван с товарами. Кучум-хан держит бухарских купцов на рубеже Ишимских степей и в Сибирь не пускает.
Ярмак давно искал встречи с ханом.
Набрал полусотню казаков и скорым делом поплыл вверх по Иртышу.
Жители близлежащих становищ были в совершенной покорности и по пути следования казаков, по своему обычаю, резали баранов, раскидывая тушку баранью на одну сторону дороги, голову – на другую. Однако чем дальше удалялись завоеватели от своего логова, тем все чаще и чаще натыкались на косые взгляды.
Первый бой приняли у бегишевых юрт. Татары защищали свои жилища с большой отвагой, по поводу чего старописец с душевной простотою замечает: «Казаки так на неприятелей огорчились, что ни одного человека, который им в руки попал, живым не пускали, и весьма малое число было тех, которые бегством спасли живот свой».
Повоевали и разорили Шамшу, Рянчик, Залу, Каурдак, Тебенду объясачили.
Долго гоняли по степи кочевников, многие другие городки и юрты погромили, но нигде ни хана Кучума, ни каравана бухарского не нашли, – смекнули, что дались обману, и повернули назад.
Плыли в тихие ночи, когда на еле колеблемой ходом стругов воде плясала звезда; плыли и в ветер, когда подымалась на Иртыше вся щетина.
Татарин крался берегом – по траве, по кустам – в правой руке шашка, в левой, поднятой до уровня груди, травы пук, скрывающий загорелое до черноты лицо и волчий блеск глаз. [162/163]
Плыли.
Бежал Иртыш, храпя и прядая как конь.
Бушевала такая темень, что под веслом и воды было не видно, будто обнялись и выли над Сибирью разом сорок ночей.
– Пора и на стан, атаман... Третью ночь не спим.
Слипались словно песком засоренные глаза, кости просили отдыха.
Ярмак повернул свою каторгу к берегу.
Заночевали на острове близ горы Атбаш.
Лаял ветер
лес стонал и трещал
темнота ночи была умножена
дождем.
Знали татары брод к тому острову.
– Ара, джамагат.
– Ара, ара... .
– Аллага...
Скользя по размокшему берегу, полезли в воду. И вот, в самый развал сна, пролился на спящих ливень клинков.
Ярмак воспрянул, когда уже больше половины людей было посечено.
– По стругам! – загремел его голос.
Работая шашкой, атаман кинулся к воде, но татары, чтоб отрезать казакам надежду на спасение бегством, заранее ссунули с берега пустые лодки, и они, подхваченные быстрым течением и ветром, исчезли во тьме.
(Панцирь Ярмака – царя подарок – бит в пять колец мудростно, длиною в два аршина, в плечах с четвертью аршин, на груди и меж крылец печати царские – златые орлы, по подолу и рукавам опушка медная на три вершка.)
Прижатые к берегу казаки рубились и отстреливались, сколько силы хватало.
Падали
гибли.
Ярмак отбивался, пока не перелетела шашка, ударившись о татарское копье.
С крутояра бросился в разливы... Тяжкий панцирь увлек атамана в пучину, волны шумя сомкнулись над его непокрытой головой...