Паром

Часть 29 из 98 Информация о книге
  Язык
   Не материнским молоком,
 Не разумом, не слухом,
 Я вызван русским языком 
 Для встречи с Божьим духом.
 
  Чтоб, выйдя из любых горнил 
 И не сгорев от жажды,
 Я с ним по-русски говорил, 
 Он захотел однажды.
 
 
  Опала
   Еще по-прежнему ты весел 
 И с сигаретою в зубах 
 Дымишь из модерновых кресел 
 Во всех присутственных местах.
 
  Еще ты шутишь с секретаршей 
 И даришь ей карандаши.
 Но сумеречный призрак фальши 
 Колышется на дне души.
 
  Еще в начальственном обличье 
 Ничто и не сулит беду,
 Но с неким траурным приличием 
 Тебе кивнули на ходу.
 
  Еще ты ходишь в учрежденье,
 Еще ты свойский человек.
 Но желтой лайкой отчуждения 
 Стянуло головы коллег.
 
  И тот, кого считал ты братом,
 С тобой столкнувшись невзначай. 
 Как бы кричит молчащим взглядом: 
 — Не замарай, не замарай!
 
  И как там стойкостью ни хвастай, 
 Прокол, зияние в судьбе.
 Зрак византийский государства 
 Остановился на тебе.
 
 
  Хорошая боль головная…
   Хорошая боль головная 
 С утра и графинчик на стол. 
 Закуска почти никакая. 
 Холодный и свежий рассол.
 
  Ты выпил одну и другую 
 Задумчиво, может быть, три. 
 Гармония, боль атакуя. 
 Затеплится тихо внутри.
 
  И нежность нисходит такая. 
 Всемирный уют и покой. 
 Хорошая боль головная 
 Избавит тебя от дурной!
 
 
  Народ
   Когда я собираю лица,
 Как бы в одно лицо — народ,
 В глазах мучительно двоится. 
 Встают — святая и урод.
 
  Я вижу чесучовый китель 
 Уполномоченного лжи. 
 Расставил ноги победитель 
 Над побежденным полем ржи.
 
  Я вижу вкрадчивого хама.
 Тварь, растоптавшую творца.
 И хочется огнем Ислама 
 С ним рассчитаться до конца.
 
  Но было же! У полустанка 
 В больших, разбитых сапогах 
 Стояла женщина-крестьянка 
 С больным ребенком на руках.
 
  Она ладонью подтыкала 
 Над личиком прозрачным шаль. 
 И никого не попрекала 
 Ее опрятная печаль.
 
  Какие-то пожитки в торбе 
 И этот старенький тулуп.
 И не было у мира скорби 
 Смиренней этих глаз и губ.
 
  …А Русь по-прежнему двоится, 
 Как и двоилась испокон.
 И может быть, отцеубийца 
 Такой вот матерью рожден.
 
 
  Высота
   В необоримой красоте 
 Кавказ ребристый.
 Стою один на высоте 
 Три тыщи триста…
 
  В лицо ударил ветерок.
 Так на перроне 
 Морозные коснулись щек 
 Твои ладони.
 
  Почти из мирозданья вдаль 
 Хочу сигналить:
 — Ты соскреби с души печаль. 
 Как с окон наледь.
 
  Карабкается из лощин 
 На хвойных лапах 
 Настоянный на льдах вершин 
 Долины запах.
 
  Толпятся горы в облаках, 
 Друг друга грея,
 Так дремлют кони на лугах, 
 На шее — шея.
 
  Так дремлют кони на лугах, 
 На гриве — грива.
 А время движется в горах 
 Неторопливо.
 
  Вершину трогаю стопой,
 А рядом в яме 
 Клубится воздух голубой.
 Как спирта пламя.
 
  Нагромождение времен. 
 Пласты в разрезе. 
 Окаменение и сон 
 Всемирной спеси.
 
  Провал в беспамятные дни, 
 Разрывы, сдвиги.
 Не все предвидели они — 
 Лобастых книги.
 
  Но так неотвратим наш путь 
 В любовь и в люди. 
 Всеобщую я должен суть 
 С любовной сутью
 
  Связать! Иначе прах и дым 
 Без слез, без кляуз.
 Так мавром сказано одним:
 — Наступит хаос.
 
  Связать! Иначе жизни нет. 
 Иначе разом Толчок! 
 И надвое хребет 
 Хребтом Кавказа.
 
 
  Король кафе «Националь»
   Он был воинственный гуляка. 
 Широкошумный, как рояль,
 И как бы нации во благо 
 Любил кафе «Националь».
 По части душ — свиданье в шесть. 
 По части груш — всегда «дюшес». 
 По части вин — «Киндзмараули». 
 Он царственно сидел на стуле,
 Его цитаты орошал 
 Всегда наполненный бокал.
 
  Он был, как дьявол, остроумен,
 И сколько б за ночь ни лакал. 
 Хранил, как монастырь игумен, 
 Высокой шутки идеал.
 Остротой сжатой, как депешей.
 Он обменяться мог с Олешей. 
 Порою деньги занимая,
 Он важно говорил: — До мая!
 Я прогорел, как мой роман.
 И рифмовал «Кармен — карман».
 
  Застольцев временно покинув, 
 Переводил родных акынов:
 Арык, балык, рахат-лукум.
 Канал в пустыне Каракум…
 О, аксакал! О, саксаул! Конец!
 В парную, как в загул!
 Поэт, философ и фантаст.
 Он был в дискуссиях клыкаст.
 Но в поисках единоверца
 То разум возвышал, то сердце.
 А надо бы сменить местами…
 Что знаем о себе мы сами?
 
  Ах, если б крикнуть: — Рокируйся! 
 И можно партию спасти!
 В ответ из времени: — Не суйся!
 Я партию держу в горсти!
 
  Фигуры сметены. Цейтнот.
 Старик меня не узнает. 
 Полубезумный и неловкий 
 Трясет кошелкою в столовке. 
 Многосезонное пальто.
 И с губ срывается: — За что?
 Где тот блистательный двойник, 
 Жизнь понимавший, как пикник?! 
 Глагол времен! Шумит река!
 Я обнимаю старика.
 Стою на том же берегу,
 Хочу понять и не могу:
 Зачем свиданья ровно в шесть 
 И тающий во рту «дюшес»?
 Зачем один и тот же столик 
 И смех скептический до колик? 
 Зачем кафе «Националь»
 И гегельянская спираль?
 Где все? Где максимы? Где вирши?
 Есть пулеметный взгляд кассирши 
 И дважды пригвожденный бред: 
 Нарзан и комплексный обед.
Перейти к странице:
Предыдущая страница
Следующая страница