Паром

  
Молитва за Гретхен
 
 
 
Двадцатилетней, Господи, прости 
 
За жаркое, за страшное свиданье,
 
И, волоса не тронув, отпусти,
 
И слова не промолви в назиданье.
 
 
 
Его внезапно покарай в пути 
 
Железом, серой, огненной картечью. 
 
Но, Господи, прошу по-человечьи. 
 
Двадцатилетней, Господи, прости.
 
 
  
Баллада о блаженном цветении
 
 
 
То было позднею весной, а может, ранним летом.
 
Я шел со станции одной, дрозды трещали где-то,
 
И день, процеженный листвой, стоял столбами света. 
 
Цвела земля внутри небес в неповторимой мощи. 
 
Четыре девушки цвели внутри дубовой рощи.
 
 
 
Над ними мяч и восемь рук, еще совсем ребячьих. 
 
Тянущихся из-за спины, неловко бьющих мячик. 
 
Тянущихся из-за спины, как бы в мольбе воздетых,
 
И в воздухе, как на воде, стоял волнистый след их.
 
 
 
Так отстраняются, стыдясь минут неотвратимых,
 
И снова тянутся, любя, чтоб оттолкнуть любимых.
 
 
 
Так улыбнулись мне они, и я свернул с дороги. 
 
Казалось, за руку ввели в зеленые чертоги.
 
Чертоги неба и земли, и юные хозяйки…
 
Мы поиграли с полчаса на той лесной лужайке. 
 
Кружился волейбольный мяч, цвели ромашек стайки. 
 
Четыре девушки цвели, смеялись то и дело,
 
И среди них была одна — понравиться хотела.
 
 
 
Всей добротой воздетых рук, улыбкою невольной, 
 
Глазами — радостный испуг от смелости крамольной. 
 
Был подбородка полукруг еще настолько школьный… 
 
Всей добротой воздетых рук, улыбкою невольной.
 
 
 
А я ушел своим путем и позабыл об этом.
 
То было позднею весной, а может, ранним летом.
 
 
 
Однажды ночью я проснусь с тревогою тяжелой,
 
И станет мало для души таблетки валидола.
 
 
 
Сквозняк оттуда (люк открыт!) зашевелит мой волос,
 
И я услышу над собой свой юношеский голос:
 
— Что жизнь хотела от тебя, что ты хотел от жизни?
 
 
 
Пришла любовь, ушла любовь — не много и не мало.
 
Я только помню — на звонок, сияя, выбегала.
 
Пришла любовь, ушла любовь — ни писем, ни открыток. 
 
Была оплачена любовь мильоном мелких пыток.
 
И все, что в жизни мне далось — ни бедной, ни богатой. 
 
Со мной существовало врозь, уничтожалось платой.
 
 
 
И все, что мужеством далось или трудом упорным,
 
С душой существовало врозь и становилось спорным.
 
 
 
Но был один какой-то миг блаженного цветенья. 
 
Однажды в юности возник, похожий на прозренье.
 
Он был превыше всех страстей, всех вызубренных истин. 
 
Единственный из всех даров, как небо, бескорыстен!
 
 
 
Так вот что надо было мне при жизни и от жизни.
 
Что жизнь хотела от меня, что я хотел от жизни.
 
 
 
В провале безымянных лет, у времени во мраке 
 
Четыре девушки цветут, как ландыши в овраге.
 
И если жизнь — горчайший вздох, то все же бесконечно 
 
Благодарю за четырех и за тебя, конечно.
 
 
  
Однажды девушка одна 
 
 
 
Однажды девушка одна 
 
Ко мне в окошко заглянула. 
 
Смущением озарена.
 
Апрельской свежестью плеснула.
 
 
 
И после, через много дней,
 
Я замечал при каждой встрече. 
 
Как что-то вспыхивало в ней 
 
И что-то расправляло плечи.
 
 
 
И влажному сиянью глаз.
 
Улыбке быстрой, темной пряди 
 
Я радовался каждый раз.
 
Как мимолетной благодати.
 
 
 
И вот мы встретились опять.
 
Она кивнула и погасла,
 
И стало нестерпимо ясно.
 
Что больше нечего терять.
 
 
  
Камчатские грязевые ванны
 
 
 
Солнца азиатский диск, 
 
Сопки-караваны.
 
Стой, машина! Смех и визг.
 
Грязевые ванны.
 
 
 
Пар горячий из болот 
 
В небеса шибает.
 
Баба бабе спину трет.
 
Грязью грязь сшибает.
 
 
 
Лечат бабы ишиас.
 
Прогревают кости.
 
И начальству лишний раз 
 
Промывают кости.
 
 
 
Я товарищу кричу:
 
— Надо искупаться!
 
В грязь горячую хочу 
 
Брюхом закопаться!
 
 
 
А товарищ — грустный вид. 
 
Даже просто мрачный:
 
— Слишком грязно, — говорит. 
 
Морщит нос коньячный.
 
 
 
Ну а я ему в ответ:
 
— С Гегелем согласно,
 
Если грязь — грязнее нет, 
 
Значит, грязь прекрасна.
 
 
 
Бабы слушают: — Залазь! 
 
Девки защекочут!
 
— Али князь?
 
— Из грязи князь!
 
— То-то в грязь не хочет!
 
 
 
Говорю ему: — Смурной, 
 
Это ж камчадалки…
 
А они ему: — Родной, 
 
Можно без мочалки.
 
 
 
Я не знаю, почему 
 
В этой малокуче,
 
В этом адовом дыму 
 
Дышится мне лучше.
 
 
 
Только тело погрузи 
 
В бархатную мякоть… 
 
Лучше грязь в самой грязи, 
 
Чем на суше слякоть!
 
 
 
Чад, горячечный туман 
 
Изгоняет хвори,
 
Да к тому же балаган.
 
Цирк и санаторий.
 
 
 
Помогает эта мазь.
 
Даже если нервный. 
 
Вулканическая грязь,
 
Да и запах серный.
 
 
 
Принимай земной мазут, 
 
Жаркий, жирный, плотный. 
 
После бомбой не убьют 
 
Сероводородной!
 
 
 
А убьют — в аду опять 
 
Там, у черта в лапах,
 
Будет проще обонять 
 
Этот серный запах.
 
 
 
Вон вулкан давно погас, 
 
Дышит на пределе!
 
Так, дымится напоказ,
 
Ну, а грязь при деле.
 
 
 
Так, дымится напоказ, 
 
Мол, большая дума,
 
А внутри давно погас. 
 
Грязь течет из трюма.
 
 
 
Я не знаю, почему 
 
В этой малокуче,
 
В этом адовом дыму 
 
Дышится мне лучше!
 
 
 
Вот внезапно поднялась 
 
В тине или в глине. 
 
Замурованная в грязь, 
 
Дымная богиня.
 
 
 
Слышу, тихо говорит:
 
— В океане мой-то… — 
 
(Камчадальский колорит) 
 
Скудно мне цевой-то…
 
 
 
И откинуто плечо 
 
Гордо и прекрасно,
 
И опять мне горячо 
 
И небезопасно.
 
 
 
Друг мой, столько передряг 
 
Треплет, как мочало,
 
А поплещешься вот так — 
 
Вроде полегчало.