Строки, добытые в боях

 1941 
  
Отцам
 
 
 
Я жил в углу. Я видел только впалость
 
Отцовских щек. Должно быть, мало знал.
 
Но с детства мне уже казалось,
 
Что этот мир неизмеримо мал.
 
В нем не было ни Монте-Кристо,
 
Ни писем тайных с желтым сургучом.
 
Топили печь, и рядом с нею пристав
 
Перину вспарывал штыком.
 
Был стол в далекий угол отодвинут.
 
Жандарм из печки выгребал золу.
 
Солдат худые, сгорбленные спины
 
Свет заслонили разом. На полу —
 
Ничком отец. На выцветшей иконе
 
Какой-то бог нахмурил важно бровь.
 
Отец привстал, держась за подоконник,
 
И выплюнул багровый зуб в ладони,
 
И в тех ладонях застеклялась кровь.
 
Так начиналось детство…
 
Падая, рыдая,
 
Как птица, билась мать. И, наконец,
 
Запомнилось, как тают, пропадают
 
В дверях жандарм, солдаты и отец…
 
А дальше — путь сплошным туманом застлан.
 
Запомнил только: плыли облака
 
И пахло деревянным маслом
 
От желтого, как лето, косяка.
 
Ужасно жгло. Пробило все навылет
 
Жарой и ливнем. Щедро падал свет.
 
Потом войну кому-то объявили,
 
А вот кому — запамятовал дед.
 
Мне стал понятен смысл отцовских вех.
 
Отцы мои! Я следовал за вами
 
С раскрытым сердцем, с лучшими словами,
 
Глаза мои не обожгло слезами,
 
Глаза мои обращены на всех.
 
 
 1938 
  
«…Эта девушка вынесла с поля боя…» (Л. Успенский)
 
…Эта девушка вынесла с поля боя одиннадцать могучих, тяжелых, как глыбы камня, раненых — вдруг превратившихся в беспомощных детей — краснофлотцев… Вот мальчуган, любимец разведотряда: на минном поле, когда подорвались и командир, и трое бойцов, он прополз по чуть припудренной первым снегом земле между искусно припрятанными взрослыми, опытными людьми минами, может быть, двести, может быть, триста метров и умело отметил свой путь клочками бумаги (счастье, что ветра не было!), и — трагический мальчик с пальчик! — вывел по ним из страшной ловушки и обожаемого им командира, и остальных товарищей… Вот еще одна девушка — снайпер, на счету которой к январю сорок второго года оказалось полтора десятка крепких, обозленных, опасных, как росомахи в лесу, зверей…
Что сделало их героями? Что научило их стойкости, воинской сноровке, несломимой боевой дружбе и выручке, деятельной, умной ненависти к врагу?
И, разбираясь в этом, я пришел вот к чему: они, юные, смогли стать героями именно потому, что жили, сражались, уходили от смерти и шли на смерть рядом со старшими.
Мальчик, попавший на флот и на фронт добровольцем, потому что «нарушил» — «допустил подчисточку в паспорте» и прибавил себе год или два, сумел стать героем, ибо рядом с ним был старый боцман, воевавший еще в «ту войну»: он не позволил ему сломиться в первом бою, не дал дрогнуть, научил (и сурово научил!) мужеству. Девушка-снайпер выдержала дуэль с гитлеровским асом потому, что ее, вчерашнего «ворошиловского стрелка», опекал и воспитывал весь батальон, и в частности ее прямой учитель, опытный снайпер финской кампании… Отцы и дети сражались рядом, локоть к локтю, рука об руку… И юное поколение, беря взаймы у старшего поколения всю его прошлую жизнь, мужало мгновенно…
(Из воспоминаний Л. Успенского)
  
Август
 
Я полюбил весомые слова,
Просторный август, бабочку на раме
И сон в саду, где падает трава
К моим ногам неровными рядами.
Лежать в траве, желтеющей у вишен,
У низких яблонь, где-то у воды,
Смотреть в листву прозрачную
И слышать,
Как рядом глухо надают плоды.
Не потому ль, что тени не хватало,
Казалось мне: Вселенная мала.
Движения замедленны и вялы,
Во рту иссохло. Губы как зола.
Куда девать сгорающее тело?
Ближайший омут светел и глубок —
Пока трава на солнце не сгорела,
Войти в него всем телом до предела
И ощутить подошвами песок!
И в первый раз почувствовать так близко
Прохладное спасительное дно —
Вот так, храня стремление одно,
Вползают в землю щупальцами корни,
Питая щедро алчные плоды
(А жизнь идет!), — все глубже и упорней
Стремление пробиться до воды,
До тех границ соседнего оврага,
Где в изобилье, с запахами вин,
Как древний сок, живительная влага
Ключами бьет из почвенных глубин.
Полдневный зной под яблонями тает
На сизых листьях теплой лебеды.
И слышу я, как мир произрастает
Из первозданной матери — воды.
 1939 
  
Мы
 
 
Это время
 
трудновато для вера.
 
Маяковский
 
 
 
Есть в голосе моем звучание металла.
 
Я в жизнь вошел тяжелым и прямым.
 
Не все умрет. Не все войдет в каталог.
 
Но только пусть под именем моим
 
Потомок различит в архивном хламе
 
Кусок горячей, верной нам земли,
 
Где мы прошли с обугленными ртами
 
И мужество, как знамя, пронесли.
 
 
 
Мы жгли костры и вспять пускали реки.
 
Нам не хватало неба и воды.
 
Упрямой жизни в каждом человеке
 
Железом обозначены следы —
 
Так в нас запали прошлого приметы.
 
А как любили мы — спросите жен!
 
Пройдут века, и вам солгут портреты,
 
Где нашей жизни ход изображен.
 
 
 
Мы были высоки, русоволосы.
 
Вы в книгах прочитаете, как миф,
 
О людях, что ушли, не долюбив,
 
Не докурив последней папиросы.
 
Когда б не бой, не вечные исканья
 
Крутых путей к последней высоте,
 
Мы б сохранились в бронзовых ваяньях,
 
В столбцах газет, в набросках на холсте.
 
 
 
Но время шло. Меняли реки русла.
 
И жили мы, не тратя лишних слов,
 
Чтоб к вам прийти лишь в пересказах устных
 
Да в серой прозе наших дневников.
 
Мы брали пламя голыми руками.
 
Грудь раскрывали ветру. Из ковша
 
Тянули воду полными глотками
 
И в женщину влюблялись не спеша.
 
 
 
И шли вперед, и падали, и, еле
 
В обмотках грубых ноги волоча,
 
Мы видели, как женщины глядели
 
На нашего шального трубача.
 
А тот трубил, мир ни во что не ставя
 
(Ремень сползал с покатого плеча),
 
Он тоже дома женщину оставил,
 
Не оглянувшись даже сгоряча.
 
Был камень тверд, уступы каменисты,
 
Почти со всех сторон окружены,
 
Глядели вверх — и небо было чисто,
 
Как светлый лоб оставленной жены.
 
 
 
Так я пишу. Пусть неточны слова,
 
И слог тяжел, и выраженья грубы!
 
О нас прошла всесветная молва,
 
Нам жажда зноем выпрямила губы.
 
 
 
Мир, как окно, для воздуха распахнут,
 
Он нами пройден, пройден до конца,
 
И хорошо, что руки наши пахнут
 
Угрюмой песней верного свинца.
 
 
 
И как бы ни давили память годы,
 
Нас не забудут потому вовек,
 
Что, всей планете делая погоду,
 
Мы в плоть одели слово «Человек»!