Строки, добытые в боях

(Из воспоминаний летчика-штурмовика Героя Советского Союза В. Емельяненко)
  
«Сто раз закат краснел, рассвет синел…»
 
 
 
Сто раз закат краснел, рассвет синел,
 
сто раз я клял тебя,
 
   песок моздокский,
 
пока ты жег насквозь мою шинель
 
и блиндажа жевал сухие доски.
 
 
 
А я жевал такие сухари!
 
Они хрустели на зубах,
 
   хрустели…
 
А мы шинели рваные расстелем —
 
и ну жевать.
 
   Такие сухари!
 
Их десять лет сушили,
 
   не соврать,
 
да ты еще их выбелил, песочек…
 
А мы, бывало,
 
   их в воде размочим —
 
и ну жевать,
 
   и крошек не собрать.
 
 
 
Сыпь пощедрей, товарищ старшина!
 
(Пируем — и солдаты и начальство…)
 
А пули?
 
   Пули были. Били часто.
 
Да что о них рассказывать —
 
   война.
 
 
  
Сентиментальный романс
 
 
 
Надежда, я вернусь тогда, когда трубач
 
   отбой сыграет,
 
когда трубу к губам приблизит и острый
 
   локоть отведет.
 
Надежда, я останусь цел: не для меня земля
 
   сырая,
 
а для меня — твои тревоги и добрый мир
 
   твоих забот.
 
 
 
Но если целый век пройдет и ты надеяться
 
   устанешь,
 
Надежда, если надо мною смерть развернет
 
   свои крыла,
 
ты прикажи: пускай тогда трубач израненный
 
   привстанет,
 
чтобы последняя граната меня прикончить
 
   не смогла.
 
 
 
Но если вдруг когда-нибудь мне уберечься
 
   не удастся,
 
какое новое сраженье ни покачнуло б шар
 
   земной,
 
я все равно паду на той, на той далекой,
 
   на гражданской,
 
и комиссары в пыльных шлемах склонятся
 
   молча надо мной.
 
 
  
Михаил Луконин
 
Михаил Кузьмич Луконин родился в 1918 году в городе Астрахани. Детство провел в Сталинграде. Писать стихи и печататься начал рано, еще в школе — в пионерских и комсомольских газетах. После школы поступил в Сталинградский педагогический институт, затем перевелся в Литературный институт имени Горького. В декабре 1939 года ушел добровольцем на финский фронт. «Пять стихотворений, — пишет Луконин, — „Мама“, „Наблюдатель“, „Ночью лыжи шипят“, „По дороге на войну“, „Письмо“ — напечатал по возвращении в журнале „Знамя“ (№ 10, 1940), их я и стал считать первыми в своей жизни». С первых дней Великой Отечественной войны — в действующей армии. В 1941 году был ранен. Затем до конца войны служил в газете танковой армии — «На штурм». Награжден медалью «За боевые заслуги». Первая книга «Сердцебиенье» вышла в 1947 году.
  
Фронтовые стихи
 
 
 
Если б книгу выдумывал я,
 
Все б описал по-иному:
 
Цвет крови на траве,
 
Цвет крови на земле,
 
   на снегу, —
 
Вид убитого парня на черном снегу, у разбитого
 
   дома,
 
Что такое — ползти, наступать и стрелять по врагу.
 
Если бы я
 
   назвал эту книгу
 
     «Фронтовыми стихами»
 
И она превратилась бы
 
   в тонну угластых томов,
 
То она пригодилась бы фронту:
 
Глухими ночами
 
Ею печь в блиндаже
 
   разжигал бы сержант Иванов.
 
Вот он печь растопил, мой сержант Иванов,
 
   и не спится —
 
Руки греет над ней,
 
   удивляется:
 
     ночи глухи!
 
В белый парус снегов
 
   загляделась большая бойница,
 
Месяц ходит вокруг.
 
   Это есть фронтовые стихи!
 
Вот сержант Иванов
 
   письма пишет на противогазе:
 
Как живет,
 
   где живет,
 
     что дела и харчи неплохи,
 
Что пора бы домой, —
 
   ждешь меня?
 
     Обращаясь с наказом:
 
Ты себя береги!..
 
   Это есть фронтовые стихи!
 
Вот сержант Иванов
 
   в атаку выводит пехоту.
 
Сам в цепи.
 
   И бегут, выдвигая штыки.
 
Пот стирает с лица Иванов
 
   (он устал от тяжелой работы),
 
Улыбнулся друзьям.
 
   Это есть фронтовые стихи!
 
Вот Иваново-город.
 
   Снег идет. Темновато.
 
В клубе «Красная Талка» — собранье.
 
   Ткачихи тихи.
 
Иванова, ткачиха,
 
   читает письмо от сержанта,
 
Все встают и поют.
 
   Это вот — фронтовые стихи!
 
Фронтовые стихи — это чувство победы,
 
   такое,
 
Что идут и идут неустанно
 
   на подвиг и труд,
 
Все — туда,
 
   где земля стала полем последнего боя.
 
Иногда умирают там.
 
   Главное —
 
     это живут!
 
 
 1943 
  
Хорошо
 
 
 
Хорошо перед боем,
 
Когда верится просто
 
В то, что встретимся двое,
 
В то, что выживем до ста.
 
В то, что
 
   не оборвется
 
Все свистящим снарядом,
 
Что не тут разорвется,
 
Дальше где-нибудь, рядом.
 
В то, что с тоненьким воем
 
Пуля кинется мимо.
 
В то,
 
чему перед боем
 
Верить
 
Необходимо.
 
 
 1942 
  
В вагоне
 
 
 
Как странно все-таки: вагон.
 
Билет. Звонок. Вокзал. Домой.
 
И свет и гром со всех сторон.
 
Колеса бьются подо мной.
 
Шестнадцать месяцев копил
 
Я недоверие к тому,
 
Что кто-то жил, работал, был,
 
Болел и спал в своем дому.
 
Шестнадцать месяцев подряд
 
Окопом все казалось мне.
 
В вагоне громко говорят
 
О керосине и вине.
 
А у меня всего три дня.
 
Я вслушиваюсь в их слова.
 
Вздыхают, горестно кляня
 
Дороговизну на дрова.
 
А мне ведь дорог каждый час.
 
Жилет раскинув меховой,
 
Я по вагону напоказ
 
Прошел походкой фронтовой.
 
Я был во всей своей красе
 
(Блестит на левой стороне!).
 
— Оттуда? — спрашивают все. —
 
Да, тяжело вам на войне… —
 
Шел, улыбался и кивал,
 
Молодцеватый и прямой.
 
— В боях бывали?
 
— Да, бывал.
 
— Куда же едете?
 
— Домой!
 
— Из госпиталя? На, сынок… —
 
Беру, жую мякинный кус.
 
— Кури. —
 
Глотаю я дымок,
 
Соломой отдает на вкус.
 
— Ложись, устал…
 
Мы ничего,
 
Мы тут пристроимся в углу.
 
У вас там трудно с ночевой,
 
Мы перебьемся. Мы в тылу.
 
— Ложись и спи…
 
— Слаба кирза,
 
Как они там зимой, в бою! —
 
Прикрыла женщина глаза,
 
Упрятав ноги под скамью.
 
— Спи… —
 
А колеса все галдят.
 
— Спи.
 
— Все живем одной бедой.
 
— Спит. Исхудал-то как солдат… —
 
А был я просто молодой.