Строки, добытые в боях

  
Возраст
 
 
 
Наша разница в возрасте невелика,
 
Полдесятка не будет годов.
 
Но во мне ты недаром узрел старика, —
 
Я с тобой согласиться готов.
 
 
 
И жестокость наивной твоей правоты
 
Я тебе не поставлю в вину, —
 
Потому что действительно старше, чем ты,
 
На Отечественную войну.
 
 
  
Разговор о Родине
 
 
 
Что означает Родину любить?
 
Во-первых —
 
Отовсюду к ней тянуться,
 
Чтобы в конечном счете к ней вернуться, —
 
Не перервать связующую нить.
 
 
 
А во-вторых —
 
Так делать, чтобы всем
 
На ней живущим
 
Было жить привольно:
 
Не холодно, не голодно, не больно —
 
Ну, словом, чтобы жизнь, а не ярем.
 
 
 
И в-третьих —
 
Надо говорить о ней
 
Как можно меньше слов, звучащих громко, —
 
Чтоб не смутить риторикой потомка
 
И современность выразить верней.
 
 
 
Ну и в последних —
 
Чтоб в последний бой
 
Шагнуть, если потребуется это,
 
Как в то незабываемое лето,
 
Без разговора
 
Жертвуя собой.
 
 
  
«…Вечером в клуне…» (Г. Занадворов)
 
 27 июля 1943 года. 
…Вечером в клуне у Л. Тишина. Я смотрю в щель двери. Пасмурно. Темно. Ветви качаются, будто кто-то идет. Шуршат лишь в соломе сзади невидимые совсем Л. и М. Только порой потрескивают контакты и регуляторы. Л. ловит.
Голос его слишком громок для тишины.
— Станций много, но тихо: не разберешь ничего. Вот, вот, сейчас…
Смотрю в щель, думаю, что мы плохие конспираторы. А он особенно.
Предупреждаю.
— Да если кто подслеживать будет, я ему горло перегрызу.
Опять тихо. Вдруг почти крикнул:
— Шш-шш! «…Повернуть это оружие против…» Исчезло. Совсем четко было. Это не немцы. Это наши…
Пора домой. Больше не слышно ничего.
— Дайте хоть шум наш послушаю…
(Из дневника Г. Занадворова, расстрелянного на оккупированной территории полицаями)
  
Десантники
 
 
 
Воз
 
   воспоминаний
 
     с места строну…
 
В городе, голодном и израненном,
 
Ждали переброски на ту сторону,
 
Повторяли, как перед экзаменом.
 
Снова
 
Повторяли все, что выучили:
 
Позывные. Явки. Шифры. Коды.
 
Мы из жизни
 
   беспощадно вычли
 
Будущие месяцы и годы.
 
Скоро спросит,
 
   строго спросит Родина
 
По программе, до сих пор не изданной,
 
Все, что было выучено, пройдено
 
В школе жизни,
 
   краткой и неистовой.
 
Постигали
 
   умных истин уймы,
 
Присягали
 
   Родине и знамени.
 
Будем строго мы экзаменуемы, —
 
Не вернутся многие с экзамена.
 
 
  
«…В одну из первых же „налетных“ ночей…» (М. Галлай)
 
…В одну из первых же «налетных» ночей — кстати, с 22 по 31 июля их было семь: немцы прилетали весьма аккуратно — фигура у телефона привлекла мое внимание своей необычной хрупкостью. Невысокий, худощавый, узкоплечий мальчик — именно мальчик — уговаривал кого-то на другом конце провода передать в 177-й полк, что младший лейтенант… Дальше дело не шло, потому что человек на том конце провода никак не мог разобрать фамилии своего собеседника…
Глядя на эту картину, в подумал: неужели такие дети тоже должны воевать?..
Когда мы разговорились с Талалихиным, выяснилось, что хотя по возрасту он действительно очень молод — ему не было и полных двадцати трех лет, — но как воздушный боец имеет все основания смотреть, скажем, на меня сверху вниз. На гимнастерке под комбинезоном у него оказался орден Красной Звезды… Оказалось, что Талалихин и вправду уже успел повоевать…
Разговор был обычный — летчицкий. И ничем особенным он не блистал. Но когда ночью седьмого августа Талалихин, истратив безрезультатно весь боекомплект («маловат калибр пулеметов…»), таранил тяжелый бомбардировщик «Хейнкель-111» — это был первый ночной таран Отечественной войны, — никто из нас как-то не удивился. Такой парень только так и мог поступить, оставшись безоружным перед врагом. И в течение многих лет, когда кто-нибудь при мне говорит о том, что принято называть политико-моральным состоянием воздушного (или любого иного) бойца, перед глазами у меня неизменно возникает невысокий, хрупкий мальчик со спокойными глазами и душой настоящего воина — Виктор Талалихин…
(Из воспоминаний Героя Советского Союза М. Галлая)
  
Защитник Москвы
 
 
 
Вышел мальчик из дому
 
В летний день, в первый зной.
 
К миру необжитому
 
Повернулся спиной.
 
Улыбнулся разлуке,
 
На платформу шагнул,
 
К пыльным поручням руки,
 
Как слепой, протянул.
 
Невысокого роста
 
И в кости не широк,
 
Никакого геройства
 
Совершить он не смог.
 
Но с другими со всеми,
 
Не окрепший еще,
 
Под тяжелое Время
 
Он подставил плечо:
 
Под приклад автомата,
 
Расщепленный в бою,
 
Под бревно для наката,
 
Под Отчизну свою.
 
Был он тихий и слабый,
 
Но Москва без него
 
Ничего не смогла бы,
 
Но смогла ничего.
 
 
  
Музыка
 
 
 
Какая музыка была!
 
Какая музыка играла,
 
Когда и души и тела
 
Война проклятая попрала.
 
 
 
Какая музыка
 
   во всем,
 
Всем и
 
   для всех —
 
     не по ранжиру!
 
Осилим… Выстоим… Спасем…
 
Ах, не до жиру — быть бы живу…
 
Солдатам головы кружа,
 
Трехрядка
 
   под накатом бревен
 
Была нужней для блиндажа,
 
Чем для Германии Бетховен.
 
 
 
И через всю страну
 
   струна
 
Натянутая трепетала,
 
Когда проклятая война
 
И души и тела топтала.
 
 
 
Стенали яростно,
 
   навзрыд
 
Одной-единой страсти ради
 
На полустанке — инвалид
 
И Шостакович — в Ленинграде.