Строки, добытые в боях

 26 декабря 1942 года. 
 Хлебниково — Москва 
  
«…Настоящая весна…» (Б. Полевой)
 
…Настоящая весна. Февраль еще только завязывается, а днем уже жарко в шинелях. Над зазеленевшими полями вовсю поют жаворонки. Но нам от этого не веселей. Все попытки добраться до образовавшегося коридора в буквальном смысле слова увязают в этой первозданной грязи.
Мототранспорт вообще парализован… Но и в невыносимо тяжелых условиях распутицы наступление продолжает развиваться. Бои идут непрерывно, не затихая даже ночью. Боеприпасы в наступающие части сбрасывают на парашютах с транспортных самолетов, везут гужом на конях, на волах. И люди, да, именно люди тащат их на себе во вьюках…
Боже ж мой, во что превратились дороги! Движемся со скоростью «девятый день десяту версту». Появилась сейчас на фронте такая пословица, ДОВОЛЬНО образно определяющая темп продвижения по чудовищно глубокой грязи… Грязь… Всюду грязь. Огромная. Жирная. Прямо-таки гомерическая. А оттепель все нарастает.
Грузовики врастают в грязь по радиатор. Шоферы, уже не пытаясь даже их вытянуть до прибытия мощных тракторов с тросом, отходят с дороги в поле и располагаются на биваках…
Последнюю треть пути пришлось двигаться пешком. И двигались, помогая друг другу выбираться из грязи, вытаскивая за ушки слезающие с ног сапоги. Вот тут-то и познали мы вполне беспримерный солдатский труд… Грязь хватала нас за ноги своими липкими ладонями, приставала к подошвам, делала сапоги более тяжелыми, чем колодки или кандалы. Путь мы считали не десятками километров, даже не километрами, а пролетами между телеграфными столбами…
(Из военных дневников Б. Полевого)
  
Красный стяг
 
 
 
Когда я пришел, призываясь, в казарму,
 
Товарищ на белой стене показал
 
Красное знамя — от командарма,
 
Которое бросилось бронзой в глаза.
 
Простреленный стяг из багрового шелка
 
Нам веет степными ветрами в лицо…
 
Мы им покрывали в тоске, замолкнув,
 
Упавших на острые камни бойцов…
 
Бывало, быть может, с древка он снимался,
 
И прятал боец у себя на груди
 
Горячий штандарт… Но опять он взвивался
 
Над шедшею цепью в штыки
 
   впереди!
 
И он, как костер, согревает рабочих,
 
Как было в повторности спасских атак…
 
О дни штурмовые, студеные ночи,
 
Когда замерзает дыханье у рта!
 
И он зашумит!.. Зашумит — разовьется
 
Над самым последним из наших боев!
 
Он заревом над землей разольется,
 
Он — жизнь, и родная земля, и любовь!
 
 
 1939 
  
Всеволод Лобода
 
Всеволод Николаевич Лобода родился в 1915 году в Киеве. Его отец — преподаватель русского языка и литературы, мать была оперной певицей. Стихи начал писать еще в школе. В 1930 году, окончив среднюю школу, переехал в Москву и поступил учиться в ФЗУ Щелковского учебно-химического комбината. В это же время начал печататься. Затем редактировал многотиражку Мытищинского вагоностроительного завода «Кузница», работал в журнале «Высшая техническая школа». В 1935 году поступил в Литературный институт имени Горького. В первые месяцы войны работал на радио, а потом ушел на фронт. Был пулеметчиком, артиллеристом, воевал под Ленинградом и Старой Руссой, под Великими Луками и в Прибалтике. Одно время работал в газете 150-й Идрицкой дивизии — «Воин Родины». Василий Субботин, познакомившийся с ним в эту пору, вспоминает: «…Он был требователен к себе. Мы иногда дрогли целую ночь в палатке, растянутой прямо на снегу — где-нибудь в овраге, по берегу реки, — а он все-таки писал. И не только заметки и информации, писать которые мы, в конце концов, были обязаны, но и стихи». Затем Лобода вновь служил в артполку.
Всеволод Лобода погиб 18 октября 1944 года в Латвии при прорыве обороны на реке Айвиексте, неподалеку от города Добеле.
В 1966 году вышел сборник стихов В. Лободы «От рядового с берега Ловати».
  
Дорога
 
 
 
Солдатские дороги,
 
коричневая грязь.
 
С трудом волочишь ноги,
 
на климат разъярясь.
 
Лицо твое багрово —
 
холодные ветра
 
сговаривались снова
 
буянить до утра.
 
Набухла плащ-палатка,
 
лоснится под дождем.
 
На то ноябрь.
 
   Порядка
 
от осени не ждем.
 
 
 
Боец, идешь куда ты
 
и думаешь о ком?
 
Шрапнельные снаряды
 
свистят над большаком.
 
А где же дом, в котором
 
просох бы да прилег?..
 
За голым косогором
 
не блещет огонек.
 
Тебе шагать далече —
 
холмов не перечтешь,
 
лафет сгибает плечи,
 
а все-таки идешь.
 
 
 
Ведут витые тропы,
 
лежат пути твои
 
в траншеи да в окопы,
 
в сраженья да в бои.
 
Шофер потушит фары
 
под вспышками ракет…
 
На западе
 
   пожарам
 
конца и края нет.
 
Кричит земля сырая:
 
— Спеши, боец, вперед,
 
оружием карая
 
того, кто села жжет!
 
 
 
От гнева — дрожь по коже,
 
соленый пот на лбу;
 
ногам легко,
 
   и ноши
 
не чуешь на горбу.
 
И греет жарче водки
 
нас воздух фронтовой.
 
И радостные сводки
 
рождает подвиг твой.
 
 
 
Солдатские дороги
 
придут издалека
 
к домашнему порогу
 
со славой на века.
 
 
 1943 
  
Погиб товарищ
 
 
 
Во вражьем стане цели он разведал,
 
мечтал о встрече с милой над письмом,
 
читал статью про скорую победу,
 
И вдруг —
 
   разрыв,
 
     и он упал ничком.
 
 
 
Мы с друга окровавленного сняли
 
осколком просверленный партбилет,
 
бумажник,
 
   серебристые медали.
 
А лейтенанту было
 
   двадцать лет…
 
 
 
Берет перо,
 
   согбен и озабочен,
 
бумажный демон, писарь полковой.
 
О самом страшном пишет покороче
 
привычною, недрогнувшей рукой.
 
 
 
Беду в письмо выплескивая разом,
 
он говорит:
 
   «Ведь надо понимать,
 
что никакой прочувствованной фразой
 
нельзя утешить плачущую мать».
 
 
 
Она в слезах свое утопит горе,
 
покуда мы,
 
   крещенные огнем,
 
врага утопим в пенящемся море,
 
на виселицу Гитлера сведем.
 
 
 
И женщина инстинктом материнским
 
отыщет сына дальние следы
 
в Курляндии,
 
   под елью исполинской,
 
на скате безымянной высоты.
 
 
 
Седая мать увидит изумленно
 
на зелени могилы дорогой —
 
венок лугов,
 
   как яркая корона,
 
возложенный неведомом рукой.
 
 
 
Блеснут в глаза цветы,
 
   еще живые,
 
от латышей — сынку-сибиряку…
 
И гордость вспыхнет в сердце
 
   и впервые
 
перехлестнет горячую тоску.