Строки, добытые в боях

 1939 
  
«…Егорова, соседа по парте…»
 
…Егорова, соседа по парте, не приняли в военную школу. Он близорук. Врача не было минут двадцать, и он выучил наизусть третий, мелкий ряд таблицы. И правым глазом все ответил, а левым — забыл. Врач кричал…
(Из дневников М. Кульчицкого)
  
Дословная родословная
 
 
 
Как в строгой анкете —
 
Скажу не таясь, —
 
Начинается самое
 
Такое:
 
Мое родословное древо другое —
 
Я темнейший грузинский
 
Князь.
 
Как в Коране —
 
Книге дворянских деревьев —
 
Предначертаны
 
Чешуйчатые имена,
 
И
 
Ветхие ветви,
 
И ветки древние
 
Упирались терниями
 
В меня.
 
Я немного скрывал это
 
Все года,
 
Что я актрисою-бабушкой — немец.
 
Но я не тогда,
 
А теперь и всегда
 
Считаю себя лишь по внуку:
 
Шарземец.
 
Исчерпать
 
Инвентарь грехов великих,
 
Как открытку перед атакой,
 
Спешу.
 
Давайте же
 
   раскурим
 
     эту книгу —
 
Я лучше новую напишу!
 
Потому что я верю,
 
   и я без вериг:
 
Я отшиб по звену
 
   и Ницше
 
     и фронду,
 
 
 
И пять
 
Материков моих
 
Сжимаются
 
Кулаком «Рот Фронта».
 
И теперь я по праву люблю Россию.
 
 
  
«…Мне вспоминается август…» (С. Наровчатов)
 
…Мне вспоминается август 1938 года, когда я со своим другом белорусом Михаилом Молочко лежал на жгучем песке Черноморья и вглядывался в очертания испанского парохода, стоявшего на рейде.
 
 
Я хату покинул.
 
Пошел воевать.
 
Чтоб землю в Гренаде
 
Крестьянам отдать, —
 
 
задумчиво повторял Михаил светловские строки. И вдруг, приподнявшись на локтях, спросил полувопросительно-полуутверждающе: «Поедем?..» Это была не шальная мальчишеская блажь, заставлявшая когда-то гимназистов бежать в Америку. Нет, этот юношеский порыв был подготовлен всей нашей биографией. Не громко ли сказано «биография» в применении к восемнадцатилетним юнцам? Что же! Пионерский галстук и мопровская книжка, взносы в которую погашались за счет гривенников, полученных на завтрак, были значимыми вехами нашего детства, незаметно перешедшего в юность.
Нашим намерениям не дано было осуществиться. Лодка, на которой мы должны были ночью добраться до парохода испанских республиканцев, так и осталась стоять на приколе. Корабль еще вечером снялся с якоря и ушел в Испанию…
(Из воспоминаний С. Наровчатова)
  
Баллада о комиссаре
 
 
 
Финские сосны в снегу,
 
Как в халатах.
 
Может,
 
И их повалит снаряд.
 
Подмосковных заводов четыре гранаты,
 
И меж ними —
 
Последняя из гранат.
 
Как могильщики,
 
Шла в капюшонах застава.
 
Он ее повстречал, как велит устав,
 
Четырьмя гранатами,
 
На себя не оставив, —
 
На четыре стороны перехлестав.
 
И когда от него отошли,
 
Отмучив,
 
Заткнувши финками ему глаза,
 
Из подсумка выпала в снег дремучий
 
Книга,
 
Где кровью легла полоса,
 
Ветер ее пролистал постранично,
 
И листок оборвал,
 
И понес меж кустов.
 
И, как прокламация,
 
По заграничным
 
Острым сугробам несся листок.
 
И когда адъютант в деревушке тыла
 
Поднял его
 
И начал читать,
 
Черта кровяная, что буквы смыла,
 
Заставила —
 
Сквозь две дохи —
 
Задрожать.
 
Этот листок начинался словами,
 
От которых сморгнул офицерский глаз:
 
«И песня
 
   и стих —
 
     это бомба и знамя,
 
И голое певца
 
   подымает класс».
 
 
  
Столица
 
 
 
Здесь каждый дом стоит как дот,
 
И тянутся во мгле
 
Зенитки с крыши в небосвод,
 
Как шпили на Кремле,
 
Как знак, что в этот час родней
 
С Кремлем моя земля,
 
И даже кажутся тесней
 
Дома вокруг Кремля.
 
На окнах белые кресты
 
Мелькают второпях,
 
Такой же крест поставишь ты,
 
Москва, на всех врагах.
 
А мимо — площади, мосты,
 
Патрульный на коне…
 
Оскалясь надолбами, ты
 
Еще роднее мне.
 
И каждый взрыв или пожар
 
В любом твоем дому
 
Я ощущаю как удар
 
По сердцу моему…
 
 
 1941 
  
«…Радио из-за атмосферных условий…» (К. Симонов)
 
…Радио из-за атмосферных условий работало очень плохо, но все-таки в политотделе поймали обрывки сводки, в которой сообщались разные новые тревожные известия о Москве. Было томительное ощущение страшной оторванности и невозможности принять участие в том, что там происходит. И это ощущение было не только у меня, а у всех, кто находился здесь. Тут тоже была война, фронт, но казалось, что в эти дни, когда Москва в опасности, все мы, кто сейчас не там, не под Москвой, занимаемся не самым настоящим делом…
(Из дневников К. Симонова)
  
«Мечтатель, фантазер, лентяй, завистник!..»
 
 
 
Мечтатель, фантазер, лентяй, завистник!
 
Что? Пули в каску безопасней капель?
 
И всадники проносятся со свистом
 
Вертящихся пропеллерами сабель.
 
 
 
Я раньше думал; лейтенант
 
Звучит «налейте нам»,
 
И, зная топографию,
 
Он топает по гравию.
 
 
 
Война ж совсем не фейерверк,
 
А просто трудная работа,
 
Когда —
 
   черна от пота —
 
     вверх
 
Скользит
 
   по пахоте
 
     пехота.
 
Марш!
 
И глина в чавкающем топоте
 
До мозга костей промерзших ног
 
Наворачивается на чеботы
 
Весом хлеба в месячный паек.
 
 
 
На бойцах и пуговицы вроде
 
Чешуи тяжелых орденов.
 
Не до ордена.
 
Была бы Родина
 
С ежедневными Бородино!