Стихи остаются в строю

 1944 
  
Если я не вернусь, дорогая…
 
 
 
Если я не вернусь, дорогая,
 
Нежным письмам твоим не внемля,
 
Не подумай, что это — другая,
 
Это значит — сырая земля.
 
 
 
Это значит — дубы-нелюдимы
 
Надю мною грустят в тишине,
 
А такую разлуку с любимой
 
Ты простишь вместе с родиной мне.
 
 
 
Только сам я всем сердцем и внемлю.
 
Только вами я счастлив и был:
 
Лишь тебя и родимую землю
 
Я всем сердцем, ты знаешь, любил.
 
 
 
И доколе дубы-нелюдимы
 
Надо мной не склонятся, дремля,
 
Только ты мне и будешь любимой,
 
Только ты да родная земля!
 
 
 1942 
  
Георгий Ушков
   
Другу
 
 
 
Четвертую ночь
 
   к нам совсем не приходит луна.
 
И ветер морской
 
   за порогом без умолку бьется.
 
Давай в темноте
 
   хорошо погрустим у окна:
 
Быть может, вдвоем
 
   нам вторично грустить не придется.
 
Давай же, дружище,
 
   менять эту ночь на стихи;
 
Пройдем нашу юность,
 
   пройдем нашу дружбу сначала, —
 
Пока еще ночи бакинские очень
 
   тихи,
 
Пока полевая теплушка
 
   меня не умчала.
 
 
  
«У нас уже с деревьев на ветру…»
 
 
 
У нас уже с деревьев на ветру
 
Ковром шушинским пала позолота,
 
И голубой порошей поутру
 
Затягивает желтые болота.
 
 
 
Я гость здесь в этой хмурой стороне,
 
Но, солнечный товарищ мой далекий,
 
Мне с каждым днем становятся родней
 
И эти непроезжие дороги,
 
 
 
И трупы сломанных войной берез,
 
И боль еще дымящихся развалин,
 
И дети в них, печальные до слез,
 
И деревень старинные названья.
 
 
 
Товарищ мой, рассвет еще далек,
 
Кусочек неба звездами украшен,
 
В немецкой фляжке тлеет фитилек,
 
И жадно спят бойцы, устав на марше.
 
 
 
Еще немало дней нам глину мять,
 
Шинелей не снимать в походе длинном, —
 
Чтоб в стороне чужой чужая мать
 
Меня, прижав к груди, назвала сыном.
 
 
 Западный фронт, 
 1 октября 1943 г. 
  
Иван Федоров
   
Родной берег
 
 
 
Река торопливая, тальник,
 
Деревья и луг заливной,
 
Вечерняя дума о дальних
 
Дорогах,
 
   изведанных мной.
 
И чем этот берег дороже
 
Другого —
 
   едва ли пойму.
 
Он был моим детством…
 
   И кто же,
 
Старея, прощает ему
 
Те ранние наши печали,
 
Те странствия наши в тоске,
 
Те скорби, тот крохотный ялик,
 
Забытый на мокром песке?
 
Не скоро, наверно, устану
 
Вот так вспоминать у реки
 
Белесый простор Казахстана
 
И мглу Уссурийской тайги —
 
Те дали, где шел я, ведомый
 
Такой перекатной волной,
 
Которая засветло к дому
 
Приводит на берег родной.
 
 
  
Конница
 
 
 
Был воздух чище влаги родниковой
 
(Два-три в году — так редки эти дни) —
 
Шла конница, притуплены подковы
 
Об острые карельские кремни.
 
Когда прошли по-боевому споро
 
Два скорбных, неоседланных коня,
 
Я шапку снял, — почтил бойцов, которым
 
Не довелось прожить такого дня.
 
 
 1940 
  
Память о детстве
 
 
 
Когда Папанин в океане
 
Ледовом вырос, как гора,
 
Дворы покрыла ропаками
 
И айсбергами детвора.
 
 
 
Кто: те ли, эти ли любимей?
 
Равно имели мы в виду
 
И тех, дрейфующих на льдине,
 
И этих, зябнущих на льду.
 
 
 
Нам дорог берег, обретенный
 
Отцами в схватках боевых.
 
Котовский, Щорс, Чапай, Буденный —
 
Герои сверстников моих.
 
 
 
Есть, не в пример наукам хитрым,
 
Совсем нехитрая одна:
 
Распознавать по детским играм,
 
Чем озабочена страна.
 
 
  
Юрий Черкасский
   
Письмо в ячейку
 
 
 
Земля еще не остыла, еще солона от крови,
 
В углах еще не проветрен пятнадцатилетний
 
   дым,
 
Стены щербаты от боя, заплаты видны
 
   на кровлях,
 
И клонятся к братским могилам еще молодые
 
   сады.
 
На этой меченой почве, ячейка, меня ты
 
   растила,
 
Учила простым приемам слесарного ремесла,
 
Учила глядеть в горизонты, помнить седые
 
   могилы,
 
Учила не оступаться — и вместе со мной
 
   росла.
 
Испытывала — походом, скупым
 
   комсомольским уставом,
 
Водою и хлебам ржавым, широкой постелью
 
   из трав,
 
Мечтою необычайной в часы, когда душные
 
   травы —
 
Чабрец, и полынь, и мята отравнее всех
 
   отрав.
 
Учила сквозь окна, сквозь двери и
 
   замкнутые заборы
 
В самое сердце глядеться и видеть друзей
 
   и врагов,
 
Насыпала полные горсти мозолей крутых
 
   и отборных,
 
Чтоб я не боялся осколков, выступов и углов.
 
Ты так меня проводила, — земля остынет
 
   не скоро,
 
Но скоро тяжелой походкой пройдет
 
   настоящий дым,
 
Бери же у старых зрелость, а их обучай
 
   задору
 
И силу храни сухою, как порох сухим. Иди!..
 
Крутых и отборных мозолей насыпала
 
   полные горсти,
 
Открыла мне семафоры, и я тебе говорю:
 
Через дороги и версты, через поселки
 
   и версты,
 
Через бескрайние версты короткое —
 
   благодарю.