Стихи остаются в строю

  
Памятник
 
 
 
Им не воздвигли мраморной плиты.
 
На бугорке, где гроб землей накрыли,
 
Как ощущенье вечной высоты,
 
Пропеллер неисправный положили.
 
 
 
И надписи отгранивать им рано —
 
Ведь каждый, небо видевший, читал,
 
Когда слова высокого чекана
 
Пропеллер их на небе высекал.
 
 
 
И хоть рекорд достигнут ими не был,
 
Хотя мотор и сдал на полпути, —
 
Остановись, взгляни прямее в небо,
 
И надпись ту, как мужество, прочти.
 
 
 
О, если б все с такою жаждой жили! —
 
Чтоб на могилу им взамен плиты,
 
Как память ими взятой высоты,
 
Их инструмент разбитый положили
 
И лишь потом поставили цветы.
 
 
  
Варвара Наумова
   
Снова лето
 
 
 
Еще со взгорья, как штыки нацелясь,
 
Торчат сухие мертвые стволы
 
И, словно зло оскаленная челюсть,
 
На мшистом склоне надолбы белы;
 
Еще землянок черные берлоги,
 
Сухим быльем с краев занесены,
 
Зияют в чаще по краям дороги, —
 
Но этот лес — живой музей войны.
 
Уж на дрова разобраны завалы,
 
Природа нам союзницей была:
 
Она дождями гарь боев смывала,
 
На пепелище зелень привела.
 
И хутора спускаются в долину,
 
С угрюмым одиночеством простясь,
 
И жизнь полей становится единой,
 
И неразрывной будет эта связь.
 
Еще для слуха кажутся чужими
 
Названья сел, и путь меж ними
 
   нов, —
 
Но родины единственное имя
 
Встает как день над волнами холмов.
 
И люди здесь спешат трудом и словом
 
Запечатлеть во всем ее черты,
 
Уже навек сроднившись с краем новым
 
В сознании спокойной правоты.
 
 
  
«Оленьих копыт полукружья…»
 
 
 
Оленьих копыт полукружья
 
По отмели цепью идут,
 
Блестят комариные лужи,
 
И лемминги в травах снуют.
 
На север, на запад, к востоку
 
И к югу, чиста ото льда,
 
По мелким и узким протокам
 
Блестит паутиной вода.
 
Беседую с хмурым радистом,
 
Играю с домашним зверьем,
 
Негреющим солнечным диском
 
Наш остров весь день озарен.
 
Работаем днем, а досуга
 
Вечернего час подойдет —
 
На выбор готовы к услугам
 
Ружье, патефон, перемет.
 
Но где на досуге ни буду,
 
Уйти от нее не могу:
 
Упорно видна отовсюду
 
Гора, что на том берегу.
 
И нет ничего, что могло бы
 
Так в памяти лечь глубоко,
 
Как эта спокойная злоба
 
Сквозь мох проступивших клыков,
 
И контур, чернеющий тонко
 
Над ними в просторе пустом, —
 
Последняя пристань де Лонга
 
Помечена черным крестом.
 
Неплохо гангрена и голод
 
Атаку умели вести
 
В безлесных, заснеженных долах,
 
Где дьявольский ветер свистит.
 
Черней не бывало печали,
 
И мысли о ней леденят,—
 
О, если б вы нас повстречали!
 
Вы к нам бы зашли, лейтенант,
 
По радио миру поведать
 
Про дрейф и услышать Москву,
 
И знать, что недавние беды —
 
Лишь тягостный сон наяву.
 
 
* * *
 
 
Ручные кричат лебедята,
 
И темным сияет лицом
 
Якут из Большого Тумата,
 
Сидящий за чайным столом.
 
Когда же на позднем закате
 
Из дальней протоки придет
 
С разведки вернувшийся катер
 
За мною — для новых работ, —
 
Прощаясь, запомню я дали,
 
Бревенчатый облик жилья
 
И мертвую гору, что звали
 
Вокруг — Кюэгель-Хая,
 
Что хмурится, ввысь упирая,
 
Над дикою скудостью мест,
 
На прошлом полярного края
 
Навеки поставленный крест.
 
 
  
Петр Незнамов
   
Где-то под Ачинском
 
 
 
Сосна да пихта.
 
   Лес да лес,
 
да на опушке горсть домишек,
 
а поезд в гору
 
   лез да лез,
 
разгромыхав лесные тиши.
 
 
 
А поезд мерно —
 
   лязг да лязг —
 
все лез, да лез, да резал кручи,
 
с тишайшим лесом поделясь
 
железной песней —
 
   самой лучшей.
 
Сосна да пихта.
 
   Шесть утра.
 
В красноармейском эшелоне
 
еще горнист не шел играть —
 
будить бойцов и эти лона.
 
Был эшелон как эшелон:
 
сем сотен красной молодежи,
 
которой солнце бить челом
 
неслось небесным бездорожьем;
 
которой
 
   след горячих дней
 
был по ноге,
 
   костюм — по росту
 
и так же шел, суровый, к ней,
 
как горным высям чистый воздух;
 
которой
 
   путь сиял таков,
 
что мерять пафос брали версты…
 
Был эшелон семьсот штыков:
 
семьсот штыков —
 
   одно упорство.
 
Сосна да пихта.
 
   Сонь да тишь,
 
да в этой тиши горсть домишек,
 
таких,
 
   что сразу не найти,
 
таких,
 
   что даже тиши тише.
 
И вдруг — горнист.
 
   И вдруг — рожок.
 
И вдруг, — как пламя на пожаре,
 
басок дневального обжег:
 
— Вставай,
 
   вставай,
 
      вставай, товарищ!