Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

  
268. Спутница
 
 
 
И за руки водит, и кружит,
 
И ночью и днем отыскав,
 
В работе, веселье и дружбе
 
Проверенная тоска.
 
 
 
Как запах горелого торфа
 
До боли гортань щекоча,
 
Лишенные музыки строфы
 
Подсказывает по ночам.
 
 
 
В свободные дни пятидневки
 
Врывается в рамы окна,
 
И бродит от Невки до Невки,
 
И всё подчиняет сполна.
 
 
 
Но, вновь обрекая на зависть
 
Не смеющих в ногу идти,
 
Иная диктуется запись
 
Эпохой больших директив.
 
 
 
И смутен, и неприкаян
 
Тот голос, что слышен едва,
 
Он вырастет, к ней примыкая,
 
Ее повторяя слова.
 
 
 
И вздутые вешнею спесью
 
И почки деревьев, и дни
 
Я нынче встречаю без песен, —
 
Но скоро придут и они.
 
 
<1932>   {268} 
 
  
269. С повинной
 
 
 
Вечер к вечеру — как по шаблону,
 
Как один другим отражен —
 
Вечно занят твой стол зеленый
 
Спешно требуемым чертежом.
 
Нынче дни рабочего стажа
 
Счет ведут прямым и кривым, —
 
Ты и мне отвечаешь, даже
 
От бумаг не подняв головы.
 
Прихожу к тебе повиниться,
 
Говорю, ничего не скрыв:
 
Устаю, начинаю лениться,
 
Понемногу растет прорыв.
 
И подчас не живу — скучаю,
 
Мало разнится день ото дня.
 
Но внезапно твое молчанье,
 
Как упрек, обрывает меня.
 
Как привет от кварталов до верфи
 
Дым из труб посылая к нам,
 
Крыши лагерем красноверхим
 
Далеко видны из окна.
 
Город мой подымает стены,
 
И, ветрам и морозам открыт,
 
Он работой вечерней смены,
 
Всем дыханьем своим говорит,
 
Что работы у всех не меньше
 
И что так мы спешить должны,
 
Чтобы вместе дорогой прямейшей
 
Выйти в будущее страны.
 
Чтобы годом нам не казалась
 
Пятидневка в разгар работ,
 
Наша строчка нашу усталость
 
На поруки себе берет.
 
И опять по лестнице длинной
 
Мне с тобою бежать легко:
 
Нет невзгоды неодолимой!
 
Наши песни еще далеко
 
Не окончены, не пропеты, —
 
Подтвердить это нынче должна,
 
На проспект Пролетарской победы
 
Выходя вслед за нами, весна.
 
 
<1932>   {269} 
 
  
270. Весна в Тикси
 
 
 
Отдых к ночи, а ночи нету —
 
Каждой ночью светло, как днем.
 
Как тут будешь бродить до света,
 
Тьму отыскивать днем с огнем?
 
 
 
Утки в забереги слетают,
 
Лед проталинами пошел.
 
Из распадка любую стаю
 
Тут выслеживать хорошо.
 
 
 
Все спокойно в холмах безлесных,
 
Птицы свищут у самых ног,
 
Да гремит в снеговых отвесах
 
Черно-синий лютый поток.
 
 
 
Солнце словно желтою пылью
 
Одевают гор наготу;
 
И, расправив рябые крылья,
 
Мне в глаза взглянув на лету,
 
 
 
Коршун падает с камня камнем,
 
Пустырей разбойный герой,
 
И скрывается за сверканьем
 
Снега талого под горой.
 
 
 
Но в пустыне, одетой светом,
 
Там, где маревом поднят лед,
 
Что за тень, колеблема ветром,
 
На черте горизонта встает?
 
 
 
То шагает легкий и скорый
 
Мой товарищ — зачинщик охот.
 
«Здравствуй! — крикну я через горы. —
 
Как охота твоя идет?»
 
 
 
И просторной свободой богаты,
 
В цель стреляя под небеса,
 
Сколько разной твари пернатой
 
Мы привяжем на пояса!
 
 
 
И к зимовке — уснуть до работы.
 
Уходя, говорим вперебой
 
О работе в порту, об охотах,
 
Об осеннем пути домой.
 
 
 
Осень — к осени, к лету — лето.
 
Через несколько быстрых лет
 
Спросишь: «Молодость моя, где ты?» —
 
Ничего не слыхать в ответ.
 
 
 
И тогда, тяжелее камня,
 
С неизвестных слетев высот,
 
Глянет злая тоска в глаза мне,
 
Надо мной задержав полет.
 
 
 
Я из самых дальних затонов
 
Верной памяти привозу
 
Время солнца и льдов зеленых —
 
Сон, приснившийся наяву.
 
 
 
И товарищи выйдут те же,
 
Молодые — как в те года;
 
Мы сойдемся на побережье
 
После радостного труда.
 
 
 
Впереди просторно и тихо,
 
Темных крыльев пропал и след,
 
Только в море из бухты выход —
 
Словно в будущее просвет.
 
 
1935   {270} 
 
  
271. Итог
 
 
 
Иной судьбы, казалось, не желая,
 
К несбыточному больше не стремясь,
 
Так медленно, так нехотя жила я,
 
В чужую жизнь стучаться утомясь.
 
 
 
Ступала от удачи к неудаче,
 
На близкое смотря издалека,
 
Когда, мои пути переиначив,
 
Их повела холодная река.
 
 
 
Так палый лист уносится теченьем
 
Куда-то в неизвестность. И пришло
 
То чувство, что зовется отреченьем,
 
Что холодно, пустынно и светло.
 
 
 
У моря ветром рвало мох и камень,
 
И приходилось, наклонясь дугой,
 
Карабкаться, держась за трос руками,
 
Храня дыханье, сжатое пургой.
 
 
 
И день за днем вставали в сроках твердых —
 
Стремленье ветра, уровень воды,
 
Путь облаков и в дождемерных ведрах
 
Сухого снега светлые следы.
 
 
 
Еще в июне льды в заливе стыли
 
Зеленые, прозрачны и влажны,
 
А светлая, холодная пустыня
 
Взыграла всеми красками весны.
 
 
 
На склонах гор, коричнево-лиловых,
 
Горели мхи и снег сходил на нет;
 
Большой пустырь куражился в обновах
 
Болот, у неба отбиравших цвет.
 
 
 
И солнечными длинными ночами,
 
Держа от солнца руку у бровей,
 
Бродила я с винтовкой за плечами,
 
Пугая птиц в оттаявшей траве.
 
 
 
И многократно утверждали скалы,
 
Катая эхо моего ружья,
 
Что лишь преддверьем — искусом закала
 
Была вся жизнь прошедшая моя,
 
 
 
Что было в ней борьбы постыдно мало.
 
И, отступив в сознании вины,
 
Молчала я, и снова возникала
 
Над голым миром песня тишины.
 
 
 
Она в ушах звучала бегом крови,
 
Разгоряченной редкостной весной,
 
Она была прекрасней и суровей,
 
Чем гребни гор и небо надо мной.
 
 
 
Оплетена напевом этим длинным,
 
Я волю в нем услышала одну:
 
Огромный зов к застроенным равнинам,
 
Гораздо раньше встретившим весну.
 
 
 
И стало ясно: от него не скроешь
 
Себя нигде, и на краю земли
 
Моя судьба — такого же покроя,
 
Как судьбы тех — оставшихся вдали.
 
 
 
Мы улью одному готовим соты.
 
И доказал мне этой песни лад,
 
Что жизнь друзей и прежняя работа,
 
Объединясь в усилии, велят
 
Вернуться к ним, чтоб изменять значенье
 
Любых вещей по слову своему.
 
 
1935   {271}