Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

  
250. На реке
 
 
 
Плыву вслепую. Многое не вижу,
 
А где-то есть конец всему и дно.
 
Плыву один. Всё ощутимей, ближе
 
Земля и небо, слитые в одно.
 
И только слышно,
 
Там, за поворотом
 
Торчащих свай, за криками людей,
 
Склонясь к воде с мостков дощатых, кто-то
 
Сухой ладонью гладит по воде.
 
И от запруд повадкой лебединой
 
Пройдёт волна, и слышно, как тогда
 
Обрушится серебряной лавиной
 
На камни пожелтевшая вода.
 
И хорошо, что берег так далёко.
 
Когда взгляну в ту сторону, едва
 
Его я вижу. Осторожно, боком
 
Туда проходит стаями плотва.
 
А зыбь воды приятна и легка мне…
 
Плотва проходит рукавом реки
 
И, обойдя сухой камыш и камни,
 
Идёт за мост, где курят рыбаки.
 
Я оглянусь, увижу только тело
 
Таким, как есть, прозрачным, наяву, —
 
То самое, которое хотело
 
Касаться женщин, падать на траву,
 
Тонуть в воде, лежать в песке у мола…
 
Но знаю я — настанет день, когда
 
Мне в первый раз покажется тяжёлой
 
Доныне невесомая вода.
 
 
1939   {250} 
 
  
251. В вагоне
 
 
 
Пространство рвали тормоза.
 
И пока ночь была весома,
 
Все пассажиры были за
 
То, чтобы им спалось, как дома.
 
 
 
Лишь мне не снилось, не спалось,
 
Шла ночь в бреду кровавых марев
 
Сквозь сон, сквозь вымысел и сквозь
 
Гнетущий привкус дымной гари.
 
 
 
Всё было даром, без цены,
 
Всё было так, как не хотелось, —
 
Не шел рассвет, не снились сны,
 
Не жглось, не думалось, не пелось.
 
 
 
А я привык жить в этом чреве:
 
Здесь всё не так, здесь сон не в сон.
 
И вся-то жизнь моя — кочевье,
 
Насквозь прокуренный вагон.
 
 
 
Здесь теснота до пота сжата
 
Ребром изломанной стены,
 
Здесь люди, словно медвежата,
 
Вповалку спят и видят сны.
 
 
 
Их где-то ждут, для них готовят
 
Чаи, постели и тепло.
 
Смотрю в окно: ночь вздохи ловит
 
Сквозь запотевшее стекло.
 
 
 
Лишь мне осталося грустить.
 
И, перепутав адрес твой,
 
В конце пути придумать стих
 
Такой тревожный, бредовой…
 
 
 
Что вы, ступая на перрон,
 
Познали делом, не словами,
 
Как пахнет женщиной вагон,
 
Когда та женщина не с вами.
 
 
1939   {251} 
 
  
252. «Мне б только жить и видеть росчерк грубый…»
 
 
 
Мне б только жить и видеть росчерк грубый
 
Твоих бровей, и пережить тот суд,
 
Когда глаза солгут твои, а губы
 
Чужое имя вслух произнесут.
 
 
 
Уйди, но так, чтоб я тебя не слышал,
 
Не видел, чтобы, близким не грубя,
 
Я дальше б жил и подымался выше,
 
Как будто вовсе не было тебя.
 
 
1939   {252} 
 
  
253. Предчувствие
 
 
 
Неужто мы разучимся любить,
 
И в праздники, раскинувши диваны,
 
Начнем встречать гостей и церемонно пить
 
Холодные кавказский нарзаны?
 
 
 
Отяжелеем. Станет слух наш слаб.
 
Мычать мы будем вяло и по-бычьи.
 
И будем принимать за женщину мы шкап
 
И обнимать его в бесполом безразличьи.
 
 
 
Цепляясь за разваленный уют,
 
Мы в пот впадем, в безудержное мленье.
 
Кастратами потомки назовут
 
Стареющее наше поколенье.
 
 
 
Без жалости нас время истребит.
 
Забудут нас. И до обиды грубо
 
Над нами будет кем-то вбит
 
Кондовый крест из тела дуба.
 
 
 
За то, что мы росли и чахли
 
В архивах, в мгле библиотек,
 
Лекарством руки наши пахли
 
И были бледны кромки век.
 
 
 
За то, что нами был утрачен
 
Сан человечий; что скопцы,
 
Мы понимали мир иначе,
 
Чем завещали нам отцы.
 
 
 
Нам это долго не простится,
 
И не один минует век,
 
Пока опять не народится
 
Забытый нами Человек.
 
 
1939   {253} 
 
  
254. «Как жил, кого любил, кому руки не подал…»
 
 
 
Как жил, кого любил, кому руки не подал,
 
С кем дружбу вел и должен был кому —
 
Узнают всё, раскроют все комоды,
 
Разложат дни твои по одному
 
 
1939   {254} 
 
  
255. Гоголь
 
 
 
…А ночью он присел к камину
 
И, пододвинув табурет,
 
Следил, как тень ложилась клином
 
На мелкий шашечный паркет.
 
 
 
Она росла и, тьмой набухнув,
 
От жёлтых сплющенных икон
 
Шла коридором, ведшим в кухню,
 
И где-то там терялась. Он
 
 
 
Перелистал страницы снова
 
И бредить стал. И чем помочь,
 
Когда, как чёрт иль вий безбровый,
 
К окну снаружи липнет ночь,
 
 
 
Когда кругом — тоска безлюдья,
 
Когда — такие холода,
 
Что даже мерзнёт в звонком блюде
 
Вечор забытая вода?
 
 
 
И скучно, скучно так ему
 
Сидеть, в тепле укрыв колени,
 
Пока в отчаянном дыму,
 
Дрожа и корчась в исступленье,
 
Кипят последние поленья.
 
 
 
Он запахнул колени пледом,
 
Рукой скользнул на табурет,
 
Когда, очнувшися от бреда,
 
Нащупал глазом слабый свет
 
 
 
В камине. Сердце было радо
 
Той тишине. Светает — в пять.
 
Не постучавшись, без доклада
 
Ворвётся в двери день опять.
 
 
 
Вбегут докучливые люди,
 
Откроют шторы, и тогда
 
Всё в том же позабытом блюде
 
Чуть вздрогнет кольцами вода.
 
 
 
И новым шорохом единым
 
Растает на паркете тень,
 
И в оперенье лебедином
 
У ног её забьётся день…
 
 
 
Нет, нет — ему не надо света!
 
Следить, как падают дрова,
 
Когда по кромке табурета
 
Рука скользит едва-едва…
 
 
 
В утробе пламя жажду носит
 
Заметить тот порыв один,
 
Когда сухой рукой он бросит
 
рукопись в камин.
 
 
 
…Теперь он стар. Он всё прощает
 
И, прослезясь, глядит туда,
 
Где пламя жадно поглощает
 
Листы последнего труда.
 
 
1939?   {255}