Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

  
ВСЕВОЛОД ЛОБОДА
 
 
Всеволод Николаевич Лобода родился в 1915 году в Киеве. Отец — преподаватель русского языка и литературы, мать закончила консерваторию и была оперной певицей.
 
С десяти лет стал писать стихи и сочинять рассказы. Окончив среднюю школу, в 1930 году В. Лобода переехал в Москву. Поступил в ФЗУ Щелковского учебно-химического комбината. В это же время начал печататься. В 1932–1934 годах был редактором многотиражки «Кузница» на Мытищинском вагоностроительном заводе. С сентября 1934 года работал в журнале «Высшая техническая школа».
 
Учился в Литературном институте им. Горького. Сотрудничал в журналах «Литературная учеба» и «Костер», в газете «Пионерская правда». С начала войны работал на радио, участвовал в радиопередачах «Письма на фронт». Осенью 1941 года ушел на фронт. Был пулеметчиком, воевал под Ленинградом, Старой Руссой, Великими Луками. Служил в 150-й стрелковой Идрицкой дивизии, некоторое время работал в дивизионной газете.
 
Всеволод Лобода убит 16 октября 1944 года под городом Добеле в Прибалтике, при прорыве обороны на реке Айвиексте.
 
  
213. Утро
 
 
 
Взорвав лучом ночную тишь,
 
В распахнутое лето
 
Летит поверх сутулых крыш
 
Сумятица рассвета.
 
 
 
Так пей рассвет! Нам всё равно
 
Пьянеть и слепнуть суждено
 
Утрами от угара.
 
Как дым, в лучах растет окно,
 
Раздвинулось ангаром.
 
 
 
И стекла дружно дребезжать,
 
Что в тихую обитель
 
Ведет из блика дирижабль
 
Невидимый водитель.
 
 
 
Внизу — земное домино
 
Вспахали войн копыта.
 
Так пей пространство! Всё равно
 
Туда, где бывшее окно,
 
Дорога позабыта.
 
 
 
Кривую радуги возьмем
 
В коричневые руки,
 
Чтоб заискрился чернозем
 
По выжженной округе.
 
 
 
В краю степей пророс репей.
 
Но пей же будущее, пей,
 
Пока в любви, в бессоннице
 
Средь легиона голубей
 
Барахтается солнце
 
 
1934   {213} 
 
  
214. Письмо
 
 
 
Зажигаю слово:
 
Дорогая, где ж ты?
 
На свиданье снова
 
Никакой надежды.
 
Ты стоишь виденьем,
 
Но, как говорится,
 
Третью неделю
 
Некогда побриться.
 
Дымы не растаяли,
 
С ночи до утра мы
 
Трогаем детали
 
Июльской программы.
 
Копотью напудрен,
 
Двигаю литые
 
И, как эти кудри,
 
Мутно-золотые…
 
 
 
А вчерашним вечером
 
Не дали металла.
 
Делать было нечего.
 
Дело стало.
 
На заводе тихо.
 
Я подумал: скроюсь,
 
И ворвался вихрем
 
В пригородный поезд.
 
Чтоб разлуку с болью
 
Гнать по рельсам грубо.
 
Чтоб морскою солью
 
Пропитались губы.
 
Чтобы ветры пели.
 
Чтоб деревья стыли.
 
Чтобы с нетерпеньем
 
Ловить слова простые.
 
Чтобы вспышкой спички
 
Полночь прогорела…
 
 
 
Только электричка
 
Мимо прогудела,
 
Не остановилась.
 
 
 
Вот тебе и жатва:
 
Попадай в немилость
 
По вине вожатого!
 
Ты ушла. Осколками
 
Все мечты — на нет.
 
Где же вы, Сокольники,
 
Пятый километр!..
 
Потухает слово.
 
 
 
Вместо сна лесного —
 
Я в Москве. И вот
 
Мне в Мытищи снова
 
Мчаться на завод.
 
 
 
Не могу не злиться,
 
И в глазах — гроза,
 
Я ворвался львицей
 
В Северный вокзал.
 
Потемнело небо.
 
При фонарном свете,
 
Дернув дверь свирепо,
 
Я сказал: — Побрейте!
 
 
1934   {214} 
 
  
215. Из цикла «Война» (Вступление)
 
 
 
 
 Ночной зефир 
 
 Струит эфир. 
 
 Шумит, 
 
 Бежит 
 
 Гвадалквивир. 
 
 
 
 Пушкин 
 
 
 
На берегах Гвадалквивира,
 
Купаясь в травах, загорать.
 
Окончив дань труда и мира,
 
В кругу товарищей дышать
 
Весельем солнечного пира.
 
И тронуть нежной песни лад,
 
Когда расцветится закат
 
На тишине Гвадалквивира.
 
В ночной глуши двоим добро.
 
Всплесни веслом. Нам серебро
 
Чеканит гладь Гвадалквивира,
 
Нам нержавеющая лира
 
Поет бессмертие реки.
 
 
 
Взорвали сон Гвадалквивира
 
В крови погрязшая мортира,
 
От крови черные полки.
 
 
1937–1938?   {215} 
 
  
216. «Рвется в темень белая беда…»
 
 
 
Рвется в темень белая беда —
 
предок мой Григорий Лобода.
 
Скачет гетман. Все его добро —
 
стремени да чуба серебро.
 
Ночь наполнив цокотом коня,
 
скачет, скачет прямо на меня.
 
 
 
Я проснусь, я встану, побреду.
 
Переулки мечутся в бреду.
 
И шуршат сугробы. И с ума
 
сходит вьюга, скользкая зима.
 
Ляжет на исхоженном пути
 
Так, что ни проехать, ни пройти.
 
 
 
Лед или глухая лебеда
 
там, где скачет, скачет в никуда
 
запорожский гетман Лобода.
 
А в Москве — летая, тает снег,
 
переулки мечутся во сне.
 
Переулки тянутся к весне.
 
 
 
Что ж! я по распутице пройду,
 
я в тебя, Москва моя, иду,
 
песни зажигая на ходу.
 
Я иду. Мечтая о Москве,
 
птицей в клетке — жилка на виске.
 
Я иду. Так времени топор
 
разрубает с прадедами спор.   {216}