Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне
Часть 48 из 149 Информация о книге
3
Его возила утром мамана трех трамваях в детский сад,далеко, за заводом АМО,куда Макар гонял телят.Где в арестантские халатычасов на восемь водворят,где даже самый дух халатен,о «тетях» и не говоря,но где плывут в стеклянных кубахв воде общественной, ничьей,к хвосту сходящие на убыльотрезки солнечных лучей;где верстаком нас приучали,что труд есть труд и жизнь — труд,где тунеядцев бьют вначале,а после в порошок сотрут;где на стене, как сполох странныйтех неуверенных годов,на трех языках иностранныхизображалось: «Будь готов!»О, мы языков не учили,зато известны были намот Индонезии до Чиливождей компартий имена.4
В те годы в праздники возилинас по Москве грузовики,где рядом с узником Бразилиихудожники изобразилиКерзона (нам тогда грозили,как нынче, разные враги).На перечищенных, охрипшихврезались в строгие векаимпериализм, Антанта, рикши,мальчишки в старых пиджаках.Мальчишки в довоенных валенках,оглохшие от грома труб,восторженные, злые, маленькие,простуженные на ветруКогда-нибудь в пятидесятыххудожники от мук сопреют,пока они изобразят их,погибших возле речки Шпрее.А вы поставьте зло и косовперед стремящиеся упрямо,чуть рахитичные колесагрузовика системы АМО,и мальчики моей порукисквозь расстояние и изморозьпротянут худенькие рукитотемом коммунизма.5
А грузовик не шел. Володяв окно глядел. Губу кусал.На улице под две мелодиимальчишка маленький плясал.А грузовик не шел, не ехал.Не ехал и не шел. Тоска.На улице нам на потехумальчишка ходит на носках.И тетя Надя, их педолог,сказала: «Надо полагать,что выход есть и он недолог,а надо горю помогать.Мы наших кукол, между прочим,посадим там, посадим тут.Они — буржуи, мы — рабочие,а революции грядут.Возьмите все, ребята, палки,буржуи платят нам гроши;организованно, без свалкибуржуазию сокрушим».Сначала кукол били чинно,и тех не били, кто упал,но пафос бойни беспричиннойуже под сердце подступал.И били в бога и в апостолаи в христофор-Колумба-мать,и невзначай лупили по столу,чтоб просто что-нибудь сломать.Володя тоже бил. Он куклес размаху выбил правый глаз,но вдруг ему под сердце стукнулакривая ржавая игла.И показалось, что у куклыиз глаз, как студень, мозг ползет,и кровью набухают букли,и мертвечиною несет,и рушит черепа и блюдца,и лупит в темя топоромне маленькая революция,а преуменьшенный погром.И стало стыдно так, что с глаз бы,совсем не слышать и не быть,как будто ты такой, и грязный,и надо долго мылом мыть,Он бросил палку и заплакал,и отошел в сторонку, сел,и не мешал совсем, однакосказала тетя Надя всем,что он неважный октябреноки просто лживый эгоист,что он испорченный ребеноки буржуазный гуманист.(…Ах, тетя Надя, тетя Надя,по прозвищу «рабочий класс»,я нынче раза по три на деньвстречаю в сутолоке вас…)6
Домой пошли по 1-й Брестской,по зарастающей быльем.В чужих дворах с протяжным трескомсушилось чистое белье.И солнце падало на кровлигрибным дождем, дождем косым,стекало в лужу у «ТорговлиПерепетусенко и сын».Володя промолчал дорогу,старался не глядеть в глаза,но возле самого порога,сбиваясь, маме рассказалпро то, как избивали кукол.про «буржуазный гуманист»…На лесенке играл «Разлуку»слегка в подпитье гармонист.Он так играл, корявый малый,в такие уходил баса,что аж под сердцем подымаласьнеобъяснимая слеза.7
А мама бросила покупки,сказала, что «теряет нить»,сказала, что «кошмар» и — к трубке,скорее Любочке звонить.(Подруга детства, из удачниц,из дачниц. Всё ей нипочем,образчик со времен задачников,за некрасивым, но врачом).А мама, горячась и сетуя,кричала Любочке: «Позор,нельзя ж проклятою газетоюзакрыть ребенку кругозор,Ведь у ребенка “табуль раса”(Да ну из фребелевских, ну ж),а им на эту “табуль” — классыбуржуев, угнетенных. Чушь.Володя! Но Володя тонкий,особенный. Не то страшит.Ты б поглядела на ребенка —он от брезгливости дрожит,Всё, мой апостол, что-то ищет.Ну, хватит — сад переменю.Ах, Надя, — толстая бабища,безвкуснейшая парвеню».