Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

  
270. МАЯКОВСКИЙ
 
(Последняя ночь государства Российского)
 
 
 
Как смертникам жить им до утренних звезд,
 
И тонет подвал, словно клипер.
 
Из мраморных столиков сдвинут помост,
 
И всех угощает гибель.
 
Вертинский ломался, как арлекин,
 
В ноздри вобрав кокаина,
 
Офицеры, припудрясь, брали Б-Е-Р-Л-И-Н,
 
Подбирая по буквам вина.
 
Первое — пили борщи Бордо,
 
Багрового, как революция,
 
В бокалах бокастей, чем женщин бедро,
 
Виноградки щипая с блюдца.
 
Потом шли: эль, и ром, и ликер —
 
Под маузером всё есть в буфете.
 
Записывал переплативший сеньор
 
Цифры полков на манжете.
 
Офицеры знали — что продают.
 
Россию. И нет России.
 
Полки. И в полках на штыках разорвут.
 
Честь. (Вы не смейтесь, Мессия.)
 
Пустые до самого дна глаза
 
Знали, что ночи — остаток.
 
И каждую рюмку — об шпоры, как залп
 
В осколки имперских статуй.
 
Вошел
 
              человек
 
                                  огромный,
 
                                                      как Петр,
 
Петроградскую
 
                           ночь
 
                                   стряхнувши,
 
Пелена дождя ворвалась с ним.
 
Пот
 
Отрезвил капитанские туши.
 
Вертинский кричал, как лунатик во сне:
 
«Мой дом — это звезды и ветер…
 
О черный, проклятый России снег —
 
Я самый последний на свете…»
 
Маяковский шагнул. Он мог быть убит.
 
Но так, как берут бронепоезд,
 
Воздвигнулся он на мраморе плит
 
Как памятник и как повесть.
 
Он так этой банде рявкнул: «Молчать!» —
 
Что слышно стало:
 
                                 пуст
 
                                             город.
 
И вдруг, словно эхо, в дале-е-еких ночах
 
Его поддержала «Аврора».
 
 
12 декабря 1939
 
  
271. БУДНИ
 
 
 
Мы стоим с тобою у окна,
 
Смотрим мы на город предрассветный.
 
Улица в снегу, как сон, мутна,
 
Но в снегу мы видим взгляд ответный.
 
 
 
Этот взгляд немеркнущих огней
 
Города, лежащего под нами,
 
Он живет и ночью, как ручей,
 
Что течет, невидимый, под льдами.
 
 
 
Думаю о дне, что к нам плывет
 
От востока, по маршруту станций.
 
Принесет на крыльях самолет
 
Новый день, как снег на крыльев глянце.
 
 
 
Наши будни не возьмет пыльца.
 
Наши будни — это только дневка,
 
Чтоб в бою похолодеть сердцам,
 
Чтоб в бою нагрелися винтовки.
 
 
 
Чтоб десант повис орлом степей,
 
Чтоб героем стал товарищ каждый,
 
Чтобы мир стал больше и синей,
 
Чтоб была на песни больше жажда.
 
 
1939?
 
  
272. ХЛЕБНИКОВ В 1921 ГОДУ
 
 
 
В глубине Украины,
 
На заброшенной станции,
 
Потерявшей название от немецкого снаряда,
 
Возле умершей матери — черной и длинной —
 
Окоченевала девочка
 
У колючей ограды.
 
 
 
В привокзальном сквере лежали трупы;
 
Она ела веточки и цветы,
 
И в глазах ее, тоненьких и глупых,
 
Возник бродяга из темноты.
 
 
 
В золу от костра,
 
Розовую, даже голубую,
 
Где сдваивались красные червячки,
 
Из серой тюремной наволочки
 
Он вытряхнул бумаг охапку тугую.
 
 
 
А когда девочка прижалась
 
К овалу
 
Теплого света
 
И начала спать,
 
Человек ушел — привычно устало,
 
А огонь стихи начинал листать.
 
 
 
Но он, просвистанный, словно пулями роща,
 
Белыми посаженный в сумасшедший дом,
 
Сжигал
 
Свои
 
Марсианские
 
Очи,
 
Как сжег для ребенка свой лучший том.
 
 
 
Зрачки запавшие.
 
Так медведи
 
В берлогу вжимаются до поры,
 
Чтобы затравленными
 
Напоследок
 
Пойти на рогатины и топоры.
 
 
 
Как своего достоинства версию,
 
Смешок мещанский
 
Он взглядом ловил,
 
Одетый в мешок
 
С тремя отверстиями:
 
Для прозрачных рук и для головы.
 
 
 
Его лицо, как бы кубистом высеченное:
 
Углы косые скул,
 
Глаза насквозь,
 
Темь
 
Наполняла въямины,
 
Под крышею волос
 
Излучалась мысль в года двухтысячные.
 
 
 
Бездомная,
 
                  бесхлебная,
 
                                        бесплодная
 
Судьба
 
(Поскольку рецензентам верить) —
 
Вот
 
Эти строчки,
 
Что обменяны на голод.
 
Бессонницу рассветов — и
 
На смерть:
 
 (Следует любое стихотворение Хлебникова) 
 
 
Апрель 1940
 
  
273. ДОЖДЬ
 
 
 
Дождь. И вертикальными столбами
 
Дно земли таранила вода.
 
И казалось, сдвинутся над нами
 
Синие колонны навсегда.
 
 
 
Мы на дне глухого океана.
 
Даже если б не было дождя,
 
Проплывают птицы сквозь туманы,
 
Плавниками черными водя.
 
 
 
И земля лежит как Атлантида,
 
Скрытая морской травой лесов,
 
И внутри кургана скифский идол
 
Может испугать чутливых псов.
 
 
 
И мое дыханье белой чашей,
 
Пузырьками взвилося туда,
 
Где висит и видит землю нашу
 
Не открытая еще звезда.
 
 
 
Чтобы вынырнуть к поверхности, где мчится
 
К нам, на дно, забрасывая свет,
 
Заставляя сердце в ритм с ней биться,
 
Древняя флотилия планет.
 
 
1940